Перед Миреном лежал лист с местом для подписи, а сорок семь человек молча ждали его решения.
Адал Ровик не торопил его. Секретари стояли за спиной министра, Каспар Лом дрожал у станка, а Рона всё ещё держала пистолет, хотя стрелять было уже бессмысленно. Сорок семь имён на листе были напечатаны одинаково ровно. Ничто в документе не напоминало о том, что за каждым именем стоит живой человек.
– Вы называете это смертью, – сказал Ровик. – Это неточно.
Мирен не взял перо.
– А как министерство называет живых людей, которых собираются отдать долговым домам?
– Устаревшими редакциями.
В подвале стало так тихо, что Мирен услышал дыхание ребёнка Лиды Восс. Мальчика звали Мал. Он спал у неё на плече и сжимал кулачком край грязного воротника.
Ровик говорил мягко, почти устало.
– Тело продолжит существовать. Труд пойдёт в счёт долга. Записанные дети получат кормовые карточки. Город ничего не потеряет.
– Кроме людей.
– Человек – это не только тело, господин Ост. Это запись, свидетельство, права, обязанности и место в общем порядке. Когда старая запись угрожает этому порядку, её заменяют новой. Вы клерк и должны понимать разницу между уничтожением и исправлением.
Ровик ни разу не сказал, что собирается убить этих людей. Он всего лишь объявил прежние записи недействительными. Но в Ламберне после таких слов человек лишался имени, прав и свободы.
Лида Восс поднялась первой. Ноги у неё подкашивались после бессонной ночи, но ребёнка она держала крепко.
– Запишите Мала, – сказала она Мирену.
– Лида, – прошептал кто-то из рабочих.
– Меня потом, – сказала она, не глядя на остальных. – Сначала его. Пусть хотя бы моего сына не считают остатком долга.
Мирен почувствовал, как буквы под кожей дёрнулись. На запястье уже проступили чёрные и тонкие М и И. Если он подпишет, Ровик даст ему место в своём порядке. Если откажется, министр объявит его бесполезным даже в качестве мертвеца, а сорок семь рабочих передадут долговым домам.
Он взял лист, который Ровик положил перед ним, и перевернул его чистой стороной вверх.
– Я не могу сделать мёртвых живыми, – сказал Мирен.
У Ровика едва заметно дрогнул взгляд. Не от испуга. От интереса.
– Здравое начало.
– Но они могут засвидетельствовать друг друга.
Один из секретарей фыркнул.
– Умершие не могут быть свидетелями.
– Верно, – сказал Мирен. – Значит, нужен свидетель, который не указан в вашем протоколе как должностное лицо.
Он посмотрел на Рону.
Рона поняла его прежде, чем он успел договорить.
– Нет, – сказал с лестницы Отто Крей.
Он снова появился в самый неподходящий момент.
– Инспектор Вейр, вы не будете подписывать незаконный оборот смерти.
Рона не отвела глаз от Мирена.
– Если я подпишу как инспектор, министерство признаёт это служебным конфликтом и отменит документ.
– Да, – сказал Мирен.
– Если подпишу как частное лицо, меня признают загрязнённым свидетелем.
– Да.
– И я не смогу давать официальные показания, пока комиссия не восстановит моё право.
– Да.
Она усмехнулась краем губ.
– Вы удивительно плохо умеете просить о помощи.
– А ещё я мёртвый.
– Это я заметила.
Рона положила пистолет на стол и сняла с пальца тонкое кольцо с ламповым стеклом. Оно давало инспектору право свидетельствовать от имени полиции, а его печать принимал любой городской суд.
Отто шагнул вниз.
– Вейр.
Рона разбила кольцо о край станка.
Стекло тихо лопнуло, и свет внутри погас. Рона взяла осколок, надрезала палец и оставила на чистом листе кровавый отпечаток.
– Рона Вейр, – сказала она. – Частное лицо. Живой свидетель. Вижу сорок семь живых людей и одного ребёнка, который не должен отвечать за чужие долги.
У Мирена перехватило дыхание.
Они работали до рассвета.
Мирен составлял цепь свидетельств. Лида подтверждала личность старика-наборщика, старик – мальчишки с биркой, тот – женщины с больными лёгкими, женщина – грузчика, а грузчик – Лиды. Никто не свидетельствовал за себя. Тиля всё ещё держала украденную печать и бегала между столом и станком, ставя знак Бюро на каждом новом листе. Само Бюро пока не успело решить, можно ли считать действительной печать его мёртвого клерка.
Сначала люди говорили тихо, боясь допустить ошибку. Потом старик-наборщик неправильно назвал фамилию грузчика, и тот вдруг хрипло рассмеялся сквозь слёзы. Следом засмеялась женщина с больными лёгкими, тут же закашлялась и выругалась. Кто-то подал ей жестяную кружку с тёплой водой.
Мал проснулся от шума. Лида попыталась укачать его одной рукой, второй продолжая держать лист, но мальчик потянулся к чернильнице и оставил на полях крошечный отпечаток пальца.
– Не считается, – сказал секретарь Ровика.
– Ещё как считается, – ответила Лида.
Люди пододвигали друг другу скамьи, делили корку хлеба, грели озябшие пальцы над лампой и внимательно проверяли имена в свидетельствах. Пока Мирен писал, они помогали соседям не пропустить ни одной ошибки.
На сорок первом свидетельстве Мирен почувствовал, чем придётся заплатить.
На запястье Мирена проступила третья буква.
Р.
В сознании Мирена заговорила другая его версия: она меньше улыбалась, говорила суше и знала, как заставить людей подписывать собственные потери и ещё благодарить за порядок.
Он не дал этой версии взять перо.
Сорок седьмой лист подписала Лида. Не за себя. За Мала.
– Он живой, – сказала она. – Маленький, но живой.
Мирен поставил последнюю печать.
Станок, которым до сих пор управлял Каспар, вдруг дёрнулся сам. Листы один за другим пошли через вал. На каждом чёрные буквы «умер до взыскания» расплывались, словно мокрая сажа, а на их месте появлялась новая запись:
«Жив. Требует очного учёта».
Люди не закричали: они слишком устали. Они касались шей, на которых ещё недавно висели бирки, и тихо плакали. Лида поцеловала испачканный чернилами палец Мала.
Потом из станка вышел сорок восьмой лист.
На нём не было имени.
Только гладкий овал вместо лица, отпечатанный серыми чернилами, и одна строка:
«Жив. Свидетель отсутствует».
Увидев лист, Ровик впервые за ночь заметно встревожился.
– Вот почему я хотел, чтобы вы подписали правильно, – сказал он.
Открыть в читалке