К утру город уже знал, что сорок семь мертвецов вышли из подвала живыми.
Слухи в Ламберне разносились быстрее, чем газ из пробитой трубы. О сорока семи рабочих рассказывали дворники, кухарки и газетчики, выкрикивавшие заголовки ещё до того, как высыхала краска.
К середине дня у Сената собралась небольшая, но шумная толпа: рабочие Нижних арок, долговые писцы, репортёры, женщины с детьми и два священных счетовода из биржевого дома. Шесть полицейских ламп охраняли вход и явно не понимали, считать ли собравшихся свидетелями или мятежниками.
Мирена привели не как арестованного и не как чиновника.
Его внесли в список предметов заседания.
Это было унизительно, зато Мирену хотя бы позволили присутствовать до конца: человека могли выгнать, а предмет дела полагалось рассмотреть.
Рона шла рядом без кольца. На пальце остался тонкий красный след от стекла. Отто Крей держался по другую сторону коридора и демонстративно на неё не смотрел.
– Вам запретят свидетельствовать, – сказал Мирен.
– Уже запретили.
– Вы могли не разбивать кольцо.
– Вы могли подписать смерти.
– Спасибо.
Рона посмотрела на него с недоумением.
– Я сделала это не ради вас.
– Знаю. Поэтому и благодарю.
Заседательный зал Сената был круглым, но сенаторские кресла всё равно возвышались над местами для свидетелей. В центре стоял стол для спорных документов. Мирена поставили рядом с ним, а Рону посадили на скамью загрязнённых свидетелей, где обычно оказывались гадалки, пьющие нотариусы и люди, увидевшие собственную смерть раньше срока.
Лампы под куполом грели затылки, но пол оставался холодным. В зале пахло мокрой шерстью, чернилами и дешёвым табаком. На рукаве Лиды засохла чёрная капля типографской краски, и спящий Мал пытался соскрести её ногтем.
Первым выступил Отто. Он говорил ровно и осторожно.
– Инспектор Вейр нарушила служебный порядок, уничтожила ламповую печать и вступила в частный протокол с лицом, чей правовой статус не установлен. Её показания по делу сорока семи не могут считаться официальными.
Сенаторы закивали. Рона молчала.
Потом поднялся Ровик.
Он просто положил на стол сорок восемь листов, и сенаторы подались вперёд, стараясь их рассмотреть.
– Министерство благодарит господина Оста за обнаруженную слабость формы. Сорок семь записей восстановлены до очной проверки. Инспектор Вейр действовала вне службы, поэтому город не несёт ответственности за её личную ошибку. Господин Ост, как лицо умершее, но функционально полезное, переводится в статус Ночного заявителя при особом протоколе.
Кто-то за спиной Мирена прошептал: «Заявитель». Название должности было ловушкой. Заявитель мог лишь подать прошение, но не имел права ни вести дело, ни влиять на окончательное решение.
Ровик положил перед ним тонкую папку.
– Вам разрешается подавать документы от имени тех, кого обычный реестр уже не признаёт. Взамен каждое ваше обращение становится частью вашего собственного дела. Ваша комната, письма, прежняя должность и имущество передаются в хранилище вещественных обстоятельств.
– Моих вещей теперь больше, чем меня, – сказал Мирен.
– Вы быстро учитесь.
Сенатор Эльза Мотт, женщина в тёмно-зелёном платье без единой складки, наконец подняла глаза.
– Министр, а что с сорок восьмым листом?
В зале стало тише.
Ровик взял лист с пустым лицом.
– Техническое последствие вмешательства. Не человек. Ошибка перехода.
Лиду Восс допустили в зал как участницу дела. С галереи она громко сказала:
– Так вы и про нас говорили.
Сенаторы возмущённо обернулись: Лида заговорила без разрешения. Мал спал у неё на руках, открыв рот. На его щеке остался след типографской краски.
Мирен посмотрел на Ровика.
– Покажите формулировку.
– Какую?
– Ту, в которой объясняется, чем ошибка отличается от человека.
Ровик улыбнулся, но не глазами.
– Осторожнее, господин Ост. Если вы потребуете от Сената определить, кого считать человеком, он может вам ответить.
Никто не засмеялся.
Чтобы не признавать поражение публично, Сенат создал комиссию. Сорок семь рабочих временно сохранили статус живых. Рону временно лишили права официально свидетельствовать. Мирен временно получил должность. Сорок восьмого временно признали несуществующим.
Такие временные решения могли действовать годами.
После заседания Рона не пошла в полицию. Она купила у газетчика дешёвую тетрадь: без водяных знаков, без регистрации, без полей для печати. Устроилась на ступенях Сената и начала писать.
– Что это?
– Протокол.
– Его не примут.
– Мне это и не нужно. Главное, что без меня никто не сможет внести в него правки.
Она писала медленно, потому что палец после пореза болел. Мирен смотрел, как на серой бумаге появляются записи о теле без лица, сорока семи рабочих, Лиде, Мале, разбитом кольце, Ровике, Ночном заявителе и пустом листе.
Потом Рона остановилась.
В нижней строке появилась фраза, которую она не писала. Чернила были её, почерк тоже казался почти её, но буквы имели другой наклон.
«Не доверяй Мирену после полуночи».
Рона медленно подняла глаза.
– После какой полуночи? – спросил Мирен.
Тетрадь сама дописала:
«После первой, которую он переживёт».
Открыть в читалке