Пустолицего увели в Дом траура, потому что в морге не принимали тех, кого ещё считали живыми.
Брунн Каль прислал записку через трубу: «Я работаю с честными покойниками. Ваш газетчик ещё спорит».
Мирен прочитал записку дважды. Она ничем не помогала, зато раздражённый тон Брунна звучал привычно и немного успокаивал.
Газетчик сидел в чёрной траурной комнате на стуле между чашами с водой. Лицо вернулось, но оставалось безучастным. Глаза моргали, губы шевелились вместе с дыханием, кожа дёргалась от холода, однако мальчик ни на что не реагировал.
Сенна стояла рядом и не пела.
– Почему? – спросил Мирен.
– Я слышу только последние слова умерших. А он ещё жив.
– Тогда что с ним?
– Не знаю.
– Он всё ещё человек?
Сенна повернула к нему слепое лицо.
– Вы правда хотите, чтобы я ответила за весь город?
Мирен не хотел возлагать на Сенну такую ответственность, но ответа у него самого не было.
Рона принесла серую тетрадь. С тех пор как в ней появилось предупреждение о полуночи, она не выпускала её из рук. На каждой странице проступила тонкая чёрная рамка, которой утром ещё не было. Рона не знала, защищает ли рамка написанное или, наоборот, не позволяет ему исчезнуть со страниц.
– Газетчика зовут Перр, – сказала она. – Записан. Сирота. Работает на три редакции. Последний раз ел утром.
– Кто видел, как исчезло его лицо?
– Толпа.
– Толпа – плохой свидетель.
– Зато громкий.
Мирен сел напротив Перра. Он не стал сразу расспрашивать мальчика, а положил перед ним хлеб. Перр долго смотрел на еду, не решаясь взять кусок.
– Ешь, – сказал Мирен.
Мальчик взял хлеб. Откусил. Заплакал.
Рона записала: «Плачет, когда ест. Реакция живая».
Мирен едва заметно улыбнулся.
Потом хлеб в руке Перра почернел буквами. Они проступили по корке, по мякишу, по пальцам:
«Свидетель отсутствует».
Запястье Мирена пронзила боль. М, И, Р горели так ярко, что казалось, чернила сейчас выйдут наружу. Он увидел перед собой три листа, хотя на столе их не было.
В первом он был трусом. Этот Мирен предлагал бежать из города, пока Рона ещё помнит его лицо, а Тилю спрятать в трубах.
Во втором он был преступником. Этот Мирен знал, как объявить Отто Крея, долговые дома и пару сенаторов виновниками появления пустолицых. Не убить. Просто признать их версии устаревшими, как сделал бы Ровик.
В третьем он был покойником. Этот Мирен говорил спокойнее всех: мёртвому легче выносить чужую боль, потому что за себя он уже не боится.
Каждая версия предлагала полезное решение и пыталась завладеть его рукой.
– Ост, – позвала Рона.
Он обнаружил, что держит перо над её тетрадью. На чистой странице уже появилось начало распоряжения:
«Рона Вейр освобождается от участия в деле для защиты жизни, памяти и…»
Он отдёрнул руку так резко, что перо упало.
– Что это? – спросила Рона.
– Хорошая идея.
– Плохой ответ.
– Так мне показалось, пока я не прочитал, что успел написать.
Она прочитала начатую формулу и побледнела не от страха, а от злости.
– Вы хотели стереть моё участие?
– Этого хотела одна из моих версий.
– Удобное оправдание. Всегда можно сказать, что виновата другая версия.
Она была права. Если Мирен начнёт сваливать вину на свои другие версии, то скоро станет таким же, как Ровик, только без министерского пальто.
Мирен вырвал страницу и разорвал её. Тетрадь дёрнулась в руках Роны, словно сопротивляясь.
– Я не стану этого делать, – сказал он.
– Почему?
– Потому что я не имею права решать за вас.
Рона смотрела на него долго. В комнате шумела вода в чашах. Перр тихо жевал хлеб, на котором буквы уже исчезли.
– А вот это уже похоже на просьбу о доверии, – сказала наконец Рона.
Сенна положила пальцы на крышку органа.
– Теперь можно слушать.
Она не пела громко. На этот раз звук был тонким, почти детским, и от него вода в чашах не темнела, а покрывалась мелкой рябью. Перр закрыл глаза. Из его горла вышел другой голос: высокий, мальчишеский, не газетный.
– Адалик, не отдавай мою карточку. Если меня забудут, ты будешь помнить за двоих.
Рона перестала писать.
Мирен медленно поднял взгляд на Сенну.
– Адалик? – переспросила Тиля из угла.
Сенна кивнула.
– Так называли Адала Ровика до Первого Аудита.
Значит, министр либо солгал об ошибке перехода, либо сам не понимал, почему появилась запись о человеке без лица.
На улице разом погасли все газовые лампы.
Не одна. Не квартал.
Весь Ламберн погрузился во тьму.
Открыть в читалке