Старый колокол не звонил. Он печатал.
Металлический язык в центре круглой типографии дрогнул, ударил не по бронзе, а по воздуху, и один из тёмных листов сам пошёл под вал. Станок не скрипнул, не зашумел. Он работал так тихо, будто боялся разбудить тех, кого когда-то стёр.
На листе проступила первая строка:
«Первый Аудит. Ночь закрытия трещины. Свидетель требуется».
Рона шагнула вперёд раньше Мирена.
– Я свидетельствую.
Колокол ответил сухим ударом. На листе появилось:
«Право официального свидетельства загрязнено».
Она не вздрогнула, но Мирен увидел, как её пальцы сомкнулись вокруг осколка лампового кольца. Теперь она носила его в кармане, завёрнутым в бинт, чтобы не забывать: однажды она уже выбрала людей, а не предписанный порядок.
– Частное свидетельство, – сказала Рона.
Новая строка:
«Цена требуется».
В Ламберне за любое чудо требовали документ, свидетеля и плату. Позже приходил долг версии и забирал то, чем человек не собирался жертвовать.
Рона вытащила из внутреннего кармана маленькую кожаную книжку – не серую тетрадь с новым протоколом, а другую, старую и вытертую, с полицейским знаком на обложке.
Мирен понял, что это, только когда она открыла первую страницу.
Внутри лежала посмертная похвальная карточка её матери – с ламповой печатью, подписью Сената и красивой формулировкой: «За верность свету во время Первого Аудита».
– Рона, – сказал Мирен.
Она не посмотрела на него.
– Молчите.
– Это не служебная бумага.
– Именно.
Она положила карточку на приёмный стол колокола. Металл под бумагой потемнел.
«Цена принята», – напечатал лист.
Карточка не сгорела. Она стала пустой. Чернила строка за строкой ушли с неё в металл, пока от рассказа о героической смерти матери Роны не остался прямоугольник чистой бумаги.
Рона смотрела на пустую карточку. Вместе с надписью исчезла официальная память о её матери, пусть и основанная на лжи.
Колокол ударил второй раз.
Стены и станки остались на местах, но поверх них проступил другой Ламберн: тёмный, мокрый, с улицами, по которым бежали люди без лиц, а над ними вращались полицейские лампы. Их свет был не синим, как теперь, а резким и белым. Он не освещал улицы, а выжигал имена.
Перед Миреном ожила Первая ночь.
Под городом тогда открылась трещина. Не яма и не провал. В нескольких кварталах события перестали согласовываться друг с другом. Человек выходил из дома и возвращался до того, как успевал выйти. Мать держала ребёнка, которого ещё не родила. Старик умирал трижды, каждый раз с другой последней фразой. Внестраничные не появлялись на улицах. Они меняли сам ход событий, и человеческие жизни распадались на противоречащие друг другу версии.
Комиссия Аудита нашла решение: оставить только одну версию квартала.
Все остальные объявить устаревшими.
Мирен увидел людей, которые отказались молчать: писарей, прачек, уличных продавцов, полицейских, трёх врачей и мальчишку с птицей в клетке. Они стояли в зале старой типографии и кричали, что нельзя спасать город, выбирая одну удобную версию живых.
Потом вошли лампы.
Среди людей с лампами была женщина, похожая на Рону, только старше и мягче.
– Мама, – сказала Рона.
Женщина подняла лампу.
На миг показалось, что она направит свет на свидетелей и сожжёт их имена, как говорилось в официальной карточке. Но она повернула лампу в сторону колокола. Свет ударил по металлу, и несколько строк протокола вспыхнули. Это дало отцу Мирена время вписать незаконных свидетелей в пустое поле.
Мать Роны не помогала стирать свидетелей. Она задерживала их уничтожение.
А потом кто-то переписал её историю и превратил её в символ послушания.
Рона не плакала, но Мирен видел, как трудно ей держаться.
– Значит, они украли даже её, – сказала она.
Колокол напечатал новую строку:
«Полночная перепись начнётся через четыре дня».
Под ней появилась ещё одна:
«Спорные свидетели подлежат предварительному упрощению».
Тиля, которая до этого молчала у двери, спросила:
– Это мы?
Мирен посмотрел на тёмный лист. На нём уже проступали имена Лиды Восс, Мала, Перра и всех сорока семи восстановленных рабочих. Ниже появилась Рона Вейр.
– Нет, – сказал Ровик из дальнего прохода.
Он стоял у входа в колокольную типографию так спокойно, будто пришёл не в закрытый зал Первого Аудита, а на утренний приём.
– Это не вы, – сказал Ровик. – Это ваши версии, которые мешают городу пережить ночь.
Открыть в читалке