Договор о продаже Нижних арок не был подписан человеком.
Это выяснилось в старой муниципальной конторе под мостом Трёх труб, где хранились дела о снесённых строениях и улицах, которых официально никогда не существовало. Контору охранял сонный чиновник, но дверь открылась сама, едва Мирен коснулся ручки. Старые замки пропускали мертвецов, а аудитору не смели препятствовать.
Внутри пахло мокрой штукатуркой и мышиным помётом. Тиля тут же исчезла между шкафами. Рона зажгла простую свечу, потому что полицейская лампа всё ещё не слушалась её. Этого света едва хватало, чтобы читать.
– У договора должен быть тот, кто его подписал, – сказала Рона.
– Он есть, – ответил Мирен.
Он положил долговую книгу на стол. Под именем покупателя стояла подпись из тонких трещин в бумаге. В них угадывалась карта города: Нижние арки, Средние улицы, Верхние мосты, старые газовые линии, трубы мёртвой почты и колокольная типография.
Город подписал сам.
Тиля вернулась с ржавым ножом для бумаги и яблоком неизвестного происхождения.
– Города не подписывают договоры.
– Подписывают, – сказала Рона. – Если кто-то дал им руку.
Мирен провёл пальцем над трещинами. Бумага дрогнула. В ответ из стен донеслись скрип труб, гул камня и шорох тысяч документов. Ламберн не был живым существом, но веками в нём накапливались чужие клятвы, долги, записи о рождениях и смертях, правки и запреты. В какой-то момент город начал отвечать людям.
Чиновники дали ему руку, колокол – голос, а решения Ровика – страх перед трещиной. Теперь город пытался спасти себя старым способом: отдать район, который жители Верхних мостов всё равно считали грязным.
Мирен услышал короткую фразу внутри бумаги:
«Свидетельствуй за меня».
Он отдёрнул руку.
Рона заметила.
– Что?
– Город просит, чтобы я свидетельствовал за него.
– У города есть Сенат, министерство, полиция, реестры.
– Это не свидетели, а власти. Они распоряжаются городом, но не могут свидетельствовать за него.
– Не защищайте его.
В её голосе впервые за долгое время прозвучал страх – не перед Ровиком и не перед Внестраничными, а перед Миреном.
– Вы думаете, я начинаю говорить как он?
– Я думаю, город только что попросил вас оправдать всё, что он сделает ради спасения.
Снаружи за окном что-то изменилось.
Сначала Мирен решил, что это свет. Потом понял: улица.
Мост Трёх труб должен был идти налево. Теперь он уходил прямо. Дом с зелёной крышей, который стоял через площадь, оказался рядом с окном. Переулок Нижних арок придвинулся к муниципальной конторе, будто город прокладывал им нужный путь.
Тиля присвистнула.
– Удобно.
– Нет, – сказала Рона.
Эта помощь означала, что город уже распоряжался Миреном как своим служащим.
В новой планировке появился проход к закрытому архиву учёта. На двери была табличка: «Дела незаписанных. Доступ отсутствует».
Мирен мог открыть её. Он чувствовал это так же ясно, как боль в запястье.
Рона встала между ним и дверью.
– Сначала условие.
– Какое?
– Если город предложит вам спасти его ценой людей, вы скажете это вслух. До подписи. До красивой формулы. Мне.
Он хотел ответить сразу. Но новая версия внутри него уже искала лазейку: что считать людьми, что считать ценой, когда именно наступает «до».
Мирен испугался не Роны. Себя.
– Скажу, – произнёс он.
– Не как клерк.
– Как человек.
Она отступила.
Дверь открылась.
В архиве незаписанных не было полок. Там висели тысячи нитей, каждая с пустой биркой. Нити тянулись к стенам, полу и потолку, уходили куда-то в город. На нескольких бирках уже проступали имена: Тиля Бракс, Мал Восс, Перр, Лида Восс.
На одной бирке было имя Мирена.
Но бирка висела не среди человеческих имён, а была привязана к карте города.
Рона подошла первой.
– Можно отвязать?
– Можно, – сказал Мирен.
– Что будет?
Он провёл взглядом по нити. Теперь он видел не только бумагу, но и то, как записи влияют на события. Нить от его имени шла к карте Ламберна, потом раздваивалась: одна часть уходила к Нижним аркам, другая – к колокольной типографии. Если её разрезать, город больше не сможет так легко использовать Мирена как свидетеля. Он станет свободнее.
Но проход, который город подвинул к Нижним аркам, тоже исчезнет.
И скрытый аудит пойдёт своим прежним путём.
– Я стану меньше нужен городу, – сказал Мирен. – А Нижние арки окажутся дальше от нас.
Рона достала нож для бумаги, который Тиля нашла в конторе. Лезвие было тупым, но нить могло перерезать.
– Вы хотите, чтобы я решила?
– Нет.
– А город хочет.
Она сказала это без упрёка. Город уже понял, как заставить каждого из них подчиниться: Мирена – через чувство вины, Рону – через потребность знать правду, Тилю – через отсутствие записей о ней, Лиду – через страх за Мала.
Рона подняла нож к нити и остановилась.
– Если я разрежу нить, то спасу вас от города, но брошу людей, которых только что признала живыми.
– Это не ваша вина.
– Так всегда говорят, когда хотят оставить решение женщине, а потом обвинить её.
Мирен не нашёл ответа.
Рона убрала нож.
– Оставляем. Но я запишу условие.
Она открыла серую тетрадь. На первой свободной странице написала: «Мирен Ост связан с картой Ламберна не как имущество города, а как временный свидетель Нижних арок. Свидетель не равен владельцу. Свидетель не равен оправданию».
Тетрадь дёрнулась. Чернила потекли к словам «не равен» и попытались их размыть. Рона прижала страницу ладонью так сильно, что свежий порез на пальце снова открылся.
Кровь попала на бумагу.
Слова удержались.
После этого никто больше не мог писать в тетради вместо Роны. На полях ещё появлялись царапины, чернила расплывались, отдельные слова искажались, но сама запись оставалась её. Мирен понял, почему предупреждение о полуночи появилось раньше: до кровавой печати частный протокол Роны был открыт для чужого вмешательства.
Тиля тихо сказала:
– Теперь ваша тетрадь тоже кусается?
– Пусть попробует, – ответила Рона.
Серая тетрадь закрылась сама, будто услышала.
Открыть в читалке