Ровик пригласил их на закрытое заседание через записку, которая появилась на внутренней стороне двери архива.
«Если вы уже нашли подпись города, приходите. Я покажу, что он пытается скрыть».
Рона предложила не идти. Тиля предложила пойти и что-нибудь украсть. Мирен решил пойти и выслушать Ровика.
Заседание проходило не в Сенате, а под ним, в комнате без окон. Всю стену занимала карта Ламберна из стекла и медных жил. В темноте карта светилась изнутри. Нижние арки были красными, Средние улицы – жёлтыми, Верхние мосты – бледно-синими. Под Нижними арками зияла чёрная трещина, похожая не на провал, а на разорванное поле страницы.
Эльза Мотт сидела за столом с двумя сенаторами, которых Мирен знал по налоговым делам. Отто Крей стоял у стены и упорно не смотрел на Рону.
Перед Отто лежала тонкая папка полиции ламп. Мирен увидел на обложке фамилию Вейр.
Рона тоже увидела свою фамилию.
Отто наконец поднял на неё глаза.
– Инспектор Вейр. До начала заседания комиссия готова частично восстановить ваше право давать показания.
– В обмен на что?
– В обмен на передачу незаконной записи из колокольной типографии и отказ от частного протокола, созданного после загрязнения ламповой печати.
Рона молчала.
Отто открыл папку. Внутри лежала копия той самой посмертной карточки её матери, но теперь все строки были заполнены. Чистая бумага, чёткая печать, ни единого пятна.
– Честь вашей семьи будет полностью восстановлена, – сказал он. – Ваша мать останется в официальном списке верных свету. После проверки вы сможете вернуться к службе.
Тиля, которая стояла у двери и делала вид, что не пытается открыть замок соседнего шкафчика, прошептала:
– Они продают ей маму?
Никто не ответил.
Рона смотрела на копию карточки и с трудом удерживалась, чтобы не протянуть руку. Не из тщеславия и не ради службы. Карточка обещала вернуть матери понятную и официально признанную историю гибели, пусть и ложную.
– А если я откажусь? – спросила Рона.
Отто закрыл папку.
– Тогда ваша мать останется спорным лицом Первого Аудита. А вы, возможно, унаследуете не её честь, а её конфликтную версию.
Рона достала серую тетрадь и положила её на стол рядом с папкой.
– Моя мать уже была спорным лицом, – сказала она. – Просто вы называли это верностью.
Потом она взяла папку Отто, вытащила копию карточки и разорвала её по сгибу.
– Теперь начинайте заседание.
Отто побледнел, словно получил пощёчину.
Ровик положил на стол маленькую карточку.
Карточка принадлежала ребёнку. Края обтрепались, буквы выцвели, но надпись читалась:
«Сестра Адала Ровика. Устаревшая версия, не подлежит восстановлению».
Имени не было. Первый Аудит оставил от сестры Ровика одно обозначение родства.
– Я сохранил карточку незаконно, – сказал Ровик. – Если бы комиссия нашла её, меня признали бы носителем конфликтной версии. Мне было двенадцать.
Рона ответила холодно:
– Ваша боль не делает вас правым.
– Нет. Но она не позволяет мне забыть, что это может повториться.
Он коснулся карты. Чёрная трещина расширилась. Внутри неё строки событий постоянно менялись: исчезали, возвращались, переставлялись. Нижние арки на карте то горели, то никогда не существовали, то становились кладбищем, то превращались в богатый квартал с чужими именами на дверях.
Стекло карты нагрелось так, что воздух над ним задрожал. В комнате запахло пылью и раскалённой медью, и один из сенаторов отодвинул руку от стола, боясь обжечься.
Когда Ровик перевёл взгляд на трещину, детская карточка осталась у края стола. Рона не потянулась к ней сразу. Она только положила рядом серую тетрадь и прикрыла ладонью разорванную карточку матери. Обложка тетради сдвинулась на толщину ногтя. Угол детской карточки исчез под серой кожей переплёта.
Мирен увидел движение только потому, что смотрел не на лица, а на руки.
Тиля у двери перестала ковырять замок шкафчика и впервые за заседание стала совершенно неподвижной.
– Внестраничные не хотят убивать нас, – сказал Ровик. – Убийство слишком определённо. Они хотят, чтобы у каждого события было столько версий, что ни одна не сможет стать реальностью. Первый Аудит закрыл трещину, оставив одну версию. Жестокую, зато непротиворечивую.
– Лживую, – сказал Мирен.
– На этой лжи уже век держатся газовые линии, реестры и законы. Если убрать её сразу, всё рухнет.
Эльза Мотт устало потёрла висок.
– Министр, ближе к делу.
Ровик кивнул.
– Через четыре дня трещина снова откроется. Полночная перепись удержит город, если заранее упростить спорные зоны. В Нижних арках уже слишком много противоречащих друг другу записей: о незаписанных детях, восстановленных должниках, нелегальных рабочих, людях без световой проверки. Их тела можно сохранить, но все их версии – нет.
– И вы выберете удобные, – сказала Рона.
– Я выберу совместимые.
– С Верхними мостами, разумеется, – сказала Тиля.
Ровик не ответил.
Он повернулся к Мирену.
– Вы думаете, я хочу, чтобы вы согласились со мной. Нет. Мне нужен человек, который вместо возмущения предложит другой способ удержать город. Если вы не сможете, я проведу упрощение по своему плану.
– Сколько?
– Сорок тысяч незаписанных, спорных и конфликтных версий.
Рона сжала серую тетрадь.
– Людей.
Ровик посмотрел на неё почти мягко.
– Если вы продолжите называть каждую версию человеком, город не переживёт ночь.
– Если вы перестанете, он уже не будет городом.
На этот раз Ровик промолчал.
Мирен смотрел на карту и наконец понимал всю ловушку. Убрать Ровика было недостаточно: трещина не исчезнет вместе с министром. Простое разоблачение тоже не поможет. Если разрушить старый порядок до того, как появится другой способ удержать город, Ламберн погибнет.
Нужно было удержать больше одной версии, не дать им разорвать друг друга и не отдать людей в пустоту.
Колокол где-то под ними ударил один раз.
На карте Нижних арок появилась надпись:
«Предварительное упрощение начнётся с траурной обители».
Сенна.
Открыть в читалке