Дом траура пел до того, как они вошли.
Не Сенна. Сам дом. Чёрные пластинки на фасаде дрожали от ветра, подземного газа и шагов полиции ламп, окружившей улицу. На каждой пластинке было имя человека, умершего без родных. В эту ночь имена сливались в тревожный, нестройный гул.
Отто Крей стоял у дверей с отрядом.
– Дом закрыт по приказу министерства.
Рона прошла мимо него.
– Отстранённые инспекторы плохо слышат приказы.
Он схватил её за руку. Версия-аудитор внутри Мирена мгновенно предложила объявить Отто временно несуществующим, чтобы открыть проход и не терять времени. Решение казалось быстрым и даже справедливым.
Он сжал пальцы до боли и ничего не подписал.
Рона сама освободила руку.
– Не надо, – сказала она Мирену, даже не обернувшись. – Я видела ваше лицо.
В главном зале Сенна сидела у маленького органа. Перед ней лежал Перр с лицом, которое держалось неуверенно, как плохо приклеенная маска. Он дышал, но каждое дыхание оставляло на простыне серые буквы.
– Они начали с него, – сказала Сенна. – Через него проще добраться до старого голоса.
– Какого?
– Того, который вы оба ищете.
Мирен понял.
Отец.
Рона тоже поняла и не стала его останавливать. Она знала, как опасно Мирену слышать голос отца, но позволила ему самому принять решение.
Сенна положила пальцы на клавиши.
– Чтобы спеть Первый Аудит, мне придётся отдать последний звук, сохранившийся со времени, когда я ещё видела.
– Какой? – спросила Тиля.
Сенна улыбнулась чуть-чуть.
– Смех моей сестры. До того, как я ослепла.
Тиля сжалась и опустила глаза.
– Не надо.
– Надо, – сказала Сенна. – Иначе они сделают с городом то же, что уже сделали с нами: заставят всех молчать так, как им удобно.
Песня началась не со слов. Сначала пришёл звук воды в трубах. Потом детский кашель, глухой удар колокола и голос отца Мирена.
Он не просил прощения.
– Свидетель должен быть живым, – прозвучал голос отца. – Если вы оставите только удобных, город станет точным и мёртвым.
Другой голос, молодой, почти детский, ответил:
– Если оставить всех, трещина войдёт в город.
Адал. Ещё не министр, а мальчик с незаконной карточкой сестры в кармане.
Под действием песни зал изменился. Перед ними возникла та же круглая типография, какой она была во время Первого Аудита. Отец Мирена стоял у колокола, мать Роны направляла лампу на металл, юный Адал прижимал карточку сестры к груди. Комиссия требовала оставить одну версию. Свидетели требовали сохранить живую правду.
И тогда отец Мирена совершил преступление.
Он вписал свидетелей туда, где комиссия уже оставила пустое поле. Подделал документ, который должен был доказать отсутствие живых людей. Он знал, что за это его когда-нибудь казнят, и всё равно поставил подпись.
Мать Роны повернула лампу, чтобы дать ему время.
Юный Адал увидел это и тоже сделал выбор.
Он выдал их только после того, как трещина закрылась, город выжил, а свидетели сохранились хотя бы в незаконной копии. Много лет спустя он построил порядок, в котором право на такой выбор оставил только себе.
Голос Сенны становился всё тише.
Сенна бледнела. Она ещё помнила, что когда-то слышала смех сестры, но сам звук уже исчезал из памяти.
На простыне Перра проступила фраза:
«Отец Мирена был свидетелем, которого вырезали из протокола».
Рона злилась, но продолжала аккуратно выводить каждую букву.
Мирен больше не ждал простого оправдания отца. В детстве он мечтал услышать, что отец невиновен. Теперь выяснилось: тот сознательно нарушил закон, чтобы спасти людей, и принять такую правду было труднее.
Сенна нажала последнюю ноту.
Перр открыл глаза.
Он заговорил голосом отца Мирена:
– Сын, подпиши пустоту.
Мирен застыл.
Голос не отличался от настоящего. Именно таким Мирен запомнил его с детства, когда отец учил не верить красивой бумаге: тот же хрип на последнем слове, та же усталость.
Рона ударила его по руке.
Не сильно. Достаточно, чтобы он моргнул.
– Это не он.
Перр улыбнулся чужой улыбкой, хотя лицо у него уже было прежним.
– Свидетель спорит. Свидетель загрязнён. Свидетель хочет мать обратно.
Рона побледнела.
Внестраничный говорил уже о её боли.
Открыть в читалке