Касса на первом этаже открывалась в восемь, и к восьми у окошка стояли одиннадцать человек с квитанциями, свёрнутыми в трубочку.
Ся Чжи держал карточку двумя руками. Кассирша посмотрела на школьную куртку, на карточку, потом на экран.
– Триста тысяч, – сказала она таким голосом, каким переспрашивают.
– Триста, – подтвердила Синхэ.
Мальчик приложил карточку и промахнулся мимо считывателя, потому что рука пошла в сторону. Со второго раза получилось. Печать на квитанции кассирша ставила долго и с нажимом, будто хотела убедиться, что бумага не растворится.
Врач ждал их в ординаторской с той же картой и той же чашкой, только чай в ней был уже другой и такой же холодный.
– Вижу, обстоятельства нашлись, – сказал он.
– Нашлись.
– Не спрашиваю. – Он придвинул к себе бланк. – Завтра в девять. Не кормить с вечера, снять всё металлическое, ночевать он будет здесь. И ещё: подписывать согласие будете вы.
Согласие было на двух страницах, и на второй перечислялось всё, что может пойти не так. Синхэ прочитала оба листа целиком, включая напечатанное мелким шрифтом внизу, и расписалась.
Утром старика везли по коридору на каталке, и он всю дорогу поправлял на себе одеяло, как поправляют пиджак перед выходом к гостям. У лифта каталку остановили: не помещалась вместе с санитаром и стойкой.
– Мне сказали, четыре часа, – сказал он. – Ты не сиди все четыре. Сходи поешь.
– Схожу.
– Не сходишь. – Он усмехнулся одной стороной лица, потому что вторая была занята кислородной трубкой. – Ты в детстве так же врала.
Двери лифта сошлись.
Перед операционной стояли четыре сцепленных стула и стол, на котором кто-то забыл банку из-под растворимого кофе с водой и двумя гвоздиками. Над дверью горела лампа – простая красная лампа в проволочной сетке. На соседних стульях сидела семья из деревни: мать, две дочери и мужчина, который то и дело выходил курить и возвращался с новым выражением лица.
Ся Чжи считал плитки на полу, дошёл до четырёхсот, сбился и начал заново. К третьему часу он уснул сидя, головой к стене, и во сне подтягивал колени, как ребёнок.
Синхэ не спала. Она смотрела на лампу и разбирала в уме больничную программу: вот здесь ведут запись на операции, вот здесь очередь, вот здесь человек с шестью местами на отделение решает, кто из сорока доживёт до осени. Слабое место у программы было такое же, как у ресторана «Юньтин»: она смотрела не на людей, а на строчку.
Лампа погасла на четвёртом часу.
Хирург вышел, стянул шапочку, и стало видно мокрые волосы, прилипшие ко лбу.
– Кто из вас старший? – спросил он.
– Я, – сказала Синхэ.
– Сердце у него старше его самого лет на пятнадцать. – Он говорил, вытирая руки бумажным полотенцем, и полотенце рвалось. – Мы сделали всё, что собирались. Клапан стоит, кровь идёт как надо. Первые сутки мои, дальше его. Если он их пройдёт – будет ворчать на вас ещё лет десять.
– Он и так ворчит.
– Значит, есть на что опереться.
Ся Чжи проснулся от голосов и встал так резко, что стул отъехал назад.
– А по лестнице он сможет? – спросил он. – У нас дома лестница.
– Сможет. Медленно и с остановкой на площадке, весь первый год – с остановкой. – Хирург посмотрел на мальчика внимательнее. – А ты сядь, пока сам не лёг.
Он ушёл, на ходу выпутываясь из завязок.
Первые сутки были в реанимации, куда пускали по одному и на десять минут. Старик лежал белый, в проводах, и не открывал глаз. Синхэ стояла у койки и слушала, как аппарат отсчитывает чужие удары. Ся Чжи, попав туда во второй раз, не смог сказать ничего и просто держался за спинку кровати.
На третьи сутки его перевели в палату, и он потребовал бульона.
– Здесь дают рис на воде, – сообщил он, едва Синхэ вошла. – Рис на воде – это не еда, это извинение перед желудком. Мне нужен бульон. С костью.
– Спрошу у врача.
– Ты не спрашивай, ты принеси. – Он попытался приподняться и передумал. – Синхэ.
– Что?
– Ты не ответила мне тогда, в первый вечер. Я спросил, откуда деньги.
– Вы спросили, доставили ли вы хлопот, – сказала она. – Не доставили.
Ся Чэнву посмотрел на неё долгим взглядом человека, который всю жизнь читал чужие лица и до сих пор не разучился.
– Хорошо, – сказал он. – Тогда бульон.
Бульон Синхэ принесла вечером, в стеклянной банке, замотанной полотенцем, чтобы не остыл. Старик выпил половину и сразу уснул, а банка так и осталась стоять на тумбочке, накрытая крышкой. Рядом с ней лежала его старая тетрадь с телефонами родни, замотанная по корешку синей изолентой. Синхэ убрала тетрадь в сумку.
Вечером того же дня позвонил хозяин съёмной комнаты. Разговор занял минуту. Три просроченных месяца он терпел ровно столько, сколько позволяла совесть, то есть недолго: комнату уже сдали другим, вещи вынесли к соседям, четыре картонные коробки и две клетчатые сумки стоят в коридоре, и было бы неплохо забрать их до выходных.
Ся Чжи слушал, держа телефон между ухом и плечом, и лицо у него делалось всё более взрослым.
– Куда мы поедем? – спросил он, когда положил трубку.
– Домой, – сказала Синхэ.
Открыть в читалке