Вилла Ся стояла в квартале Западного холма, за низкой оградой из серого камня. Таксист, услышав адрес, посмотрел на пассажирку в зеркало и всю дорогу молчал так выразительно, что Синхэ едва не оставила ему чаевые за деликатность.
Она вышла у ворот и постояла минуту, глядя сквозь прутья.
Гортензии, которые сажал отец, выкорчевали. На их месте лежал ровный газон и стояли два гипсовых оленя. Дорожка к крыльцу была выложена заново, светлой плиткой, и на плитке уже проступили ржавые потёки от поливальной установки. У ворот появилась новая табличка с чужой фамилией.
Домофон Синхэ нажимать не стала. Калитку открыла старая служанка, вышедшая выбросить мусор, и застыла с ведром в руках.
– Госпожа Ся, – сказала она шёпотом.
– Здравствуйте. Ведро поставьте, оно тяжёлое.
В холле пахло чужими духами. Женщина в шёлковом халате спускалась по лестнице с чашкой в руке и остановилась на предпоследней ступеньке, чтобы смотреть сверху вниз.
– Убирайся, – сказала она. – Ты здесь никто.
Когда-то её называли новой госпожой Ся. Потом умер человек, который её так называл, и на табличке у ворот появилась фамилия У Жун – вдова считала, что дом идёт к фамилии, а не наоборот. За её спиной обнаружились двое охранников в чёрном, нанятых, надо полагать, для полива газона.
– Я здесь собственник, – сказала Синхэ и пошла к лестнице.
Охранники шагнули вперёд.
– Если вы меня тронете, это будет уже не охрана, а побои, – сказала она, не останавливаясь. – Камеры в холле ваши. Записи с них – мои.
Ни один из двоих не понял фразы целиком, но понял достаточно, чтобы пропустить.
Кабинет отца превратили в гардеробную. Вдоль стен висели шубы в прозрачных чехлах, посреди комнаты стояло зеркало в полный рост, письменный стол исчез. Портрета над камином тоже не было – его сняли, а гвоздь оставили. Книжный стеллаж у окна не тронули: он был встроенный, выносить его дороже, чем терпеть.
Синхэ отсчитала третью полку снизу, вынула ряд книг и поставила их на пол корешками вверх. Задняя панель была фанерная, крашенная в цвет дуба. Она надавила на нижний угол ладонью, потом сильнее – и панель отошла с сухим щелчком, который Синхэ узнала прежде, чем услышала. Внутри, в жестяной коробке из-под чая, лежало подлинное свидетельство о собственности на дом и участок. Бумага пожелтела по краю. Собственник – Ся Синхэ.
Она спустилась вниз с коробкой и с ощущением, которого не испытывала три года: под пальцами была вещь, принадлежащая ей по-настоящему.
У Жун побледнела, а потом сделала то, чего Синхэ от неё ждала. Она отправила служанку наверх и вернулась с папкой, из которой торжественно извлекла собственный документ – с печатью, с подписями, на правильной бумаге.
– Дом переписан на меня, – объявила она. – Твой отец сам…
– Сравним, – сказала Синхэ. – У нотариуса. Или сразу у следователя.
– Ты не посмеешь позорить семью.
– Семью, – повторила Синхэ. – Хорошее слово. Одиннадцать лет вы жили в этом слове бесплатно.
С улицы донеслись сирены.
Полицию Синхэ вызвала ещё из такси, за десять минут до приезда, и попросила прислать наряд по факту незаконного удержания недвижимости. Дежурный отнёсся к заявке без восторга, но адрес в квартале Западного холма подействовал на него лучше любых аргументов.
Хозяйственная предусмотрительность мачехи дала сбой. У Жун посмотрела на окно, потом на бумагу в своих руках, потом снова на окно. И разорвала документ пополам, сунула обрывки в рот и принялась жевать – торопливо и некрасиво, давясь и запивая чаем из чашки.
Служанка ахнула. Один охранник отвернулся к стене.
Синхэ смотрела на неё почти с любопытством. Есть бумаги, которые подтверждают право на дом. А есть бумаги, которые прежняя хозяйка дома спешно жуёт при свидетелях. Полиция почему-то предпочитала вторые.
Молодой сержант, вошедший первым, минуты полторы соображал, что именно он видит. Потом достал пакет для вещественных доказательств и очень вежливо попросил госпожу выплюнуть.
– Прямо сюда, – сказал он. – Не торопитесь.
Свидетельство Синхэ он изучал долго, сверяясь с планшетом, водил пальцем по номеру, звонил куда-то и наконец кивнул.
– Собственник вы. Гражданка может забрать личные вещи. На всё остальное – заявление в суд, если желаете.
– Желаю, – сказала Синхэ. – И отдельно – по поводу поддельного свидетельства.
Протокол писали на кухонном столе, и писали долго: сержант выводил буквы старательно, как в школьной тетради, а У Жун дважды меняла версию и один раз пыталась заплакать. Плакать при человеке, который держит пакет с обрывками её документа, оказалось технически трудно.
Уезжала она сама, на своей машине, с двумя чемоданами и выражением лица человека, которого выселяют из чужого дома по чудовищному недоразумению. Второй чемодан не хотел закрываться, и она давила на него коленом прямо на дорожке, на глазах у сержанта. В дверях она обернулась.
– Моя дочь тебе этого не простит.
– Пусть встанет в очередь, – сказала Синхэ.
Старой служанке она предложила решить самой – уйти со старой хозяйкой или остаться. Женщина вытерла руки о фартук.
– Я стелила вам постель, когда вы были ростом вон с ту вазу, – сказала она. – Куда мне идти.
Синхэ обошла дом сама, комнату за комнатой, и в каждой отмечала про себя, что придётся вернуть на место. Гипсовых оленей она велела убрать в тот же вечер. Чай служанка принесла в бывший кабинет, откуда вынесли чужие шубы, и поставила чашку прямо на подоконник, потому что стола там пока не было.
В тот вечер Синхэ впервые за три года закрыла дверь собственного дома изнутри. Замок был тугой, ключ пришлось повернуть двумя руками.
Открыть в читалке