Зал в особняке Си украшали с восьми утра. Белые розы, арка из белых роз над входом, белые ленты на спинках стульев, торт в три яруса и фотограф, которому велели снимать «семейно, тепло».
Тяньсинь ходила между столами в белом платье и переставляла карточки с именами гостей, меняя местами тех, кто должен был увидеть друг друга, и тех, кто не должен. У микрофона она задержалась дольше всего: проверила высоту стойки, отступила на два шага, посмотрела, как ложится свет.
Детский праздник был поводом. Смыслом было объявление, которое собирались сделать между тортом и танцами: место рядом с Мубаем свободно, и она наконец его займёт – при свидетелях, с фотографом и в белом.
Помогать пришла женщина в жемчужно-сером, с подарком в серебряной бумаге. Подарок она положила на стол первым, отодвинув чужие, обошла зал, потрогала розы и поправила ленту на ближайшем стуле. Одну руку она всё время держала на животе – так, чтобы это заметили, но не сразу.
– Ушуан, ты рано, – сказала Тяньсинь.
– Я вообще собиралась к обеду. – Ушуан села, не выпуская сумочки. – Но там мать звонит через час. Знаешь, кто теперь живёт в её спальне?
– Знаю.
– Если у бывшей жены господина Си осталась хоть капля стыда, сегодня она не появится.
– А если появится? – спросила Тяньсинь.
– Тем лучше. Пусть все посмотрят, во что она превратилась.
Они ненавидели Синхэ по разным причинам. Общий праздник быстро сближает хороших людей, а общий враг – всех остальных.
Именинник в это время стоял за портьерой у входа в зал и слушал, как две дальние родственницы обсуждают, объявят ли сегодня о свадьбе его отца.
Си Линь был мал ростом, серьёзен лицом и одет в костюм с бабочкой, которую ему явно повязали насильно. Он дослушал до конца, ушёл вдоль стены на кухню, мимо ящиков с фруктами, и выскользнул в боковую дверь. Помешать семейному счастью он мог только одним доступным ему способом: не присутствовать на нём.
Тяньсинь видела, куда он направился. Когда через двадцать минут поднялся переполох, она отправила охранника искать в саду, у пруда – в противоположную сторону.
Старая госпожа Си стучала палкой по паркету и требовала обыскать дом от чердака до котельной. Няня плакала в коридоре. Мубай отдавал распоряжения ровным голосом, от которого прислуга бегала быстрее, чем от крика: двоих к воротам, двоих на дорогу, проверить запись с камер у кухни.
– Ворота открывали?
– Никак нет, господин.
– Значит, вышел через кухню. Смотрите вдоль дороги, а не в саду.
Си Линь нашёлся сам.
За воротами, на той стороне дороги, стояла трансформаторная будка, а за будкой – трава по пояс и куча старых кирпичей. Мальчик сидел там на кирпичах уже сорок минут, слушал, как по асфальту пробегают взрослые, и не выходил.
Потом на дороге зашумел мотор, чужой, незнакомый, и машина остановилась не у ворот, а у обочины. Си Линь встал на кирпич, посмотрел поверх травы и вышел.
Из красной машины вышла женщина в тёмно-красном платье. Мальчик смотрел на неё две секунды – грязные колени, оторванная бабочка в кулаке – и побежал.
Он не сказал «здравствуйте» и не спросил, кто она.
– Мама, – сказал он и вцепился в её руку обеими руками.
Синхэ опустилась на корточки, чтобы их лица оказались на одном уровне. Она собиралась что-то сказать. Ничего не получилось, поэтому она просто поправила ему воротник.
– Ты долго болела, – сказал он строго.
– Долго.
– Больше не болей.
– Постараюсь.
В зал они вошли вместе.
Гости ждали постаревшую нищенку в застиранном платье – эта картина обсуждалась всю неделю и всем нравилась. Вошла спокойная молодая женщина, которая не спешила, не оправдывалась и держала за руку именинника.
Разговоры не смолкли разом, как в кино. Они гасли постепенно, стол за столом. Кто-то у окна произнёс: «Это она?» – и сам себе ответил: «Не может быть». У кого-то в телефоне уже был снимок красной машины у ворот, и снимок пошёл по залу быстрее, чем закуски.
Ладонь у сына была горячая и липкая от конфет. Он держал её не за руку даже, а за большой палец, крепко, и не отпустил ни разу: ни у стола с подарками, ни когда его звали к отцу, ни когда Тяньсинь, улыбаясь, поманила его к торту.
– Линь, иди сюда, к папе.
Мальчик не сдвинулся.
Синхэ смотрела на него сверху и удерживала лицо с большим трудом, чем всё остальное за этот месяц. Живой. Серьёзный. Ест только глазированные каштаны, как она. Ямочка на левой щеке, которой у неё нет.
Мубай подошёл сам и положил руку сыну на плечо. Мальчик руку не стряхнул, но и материнского пальца не выпустил, и так они простояли втроём, пока фотограф, не разбираясь в обстановке, честно отрабатывал три кадра. Тяньсинь, как ни старалась, оставалась посторонней на собственной репетиции свадьбы: её место у микрофона так и осталось незанятым.
Свечи задули с третьей попытки, потому что мальчик не отпускал руки матери и дул одной стороной рта.
– Загадывай желание, – сказал кто-то из гостей. – Только про себя!
Си Линь загадал вслух, звонко, на весь зал:
– Чтобы мама и папа всегда были вместе.
Тишина получилась такая, что стало слышно, как в углу работает кондиционер.
Мубай поставил на стол бокал, к которому за весь вечер так и не притронулся.
– Торт режьте, – сказал он.
Старая госпожа Си поднялась, опираясь на палку.
– Явилась, – сказала она. – Три года не показывалась, а теперь явилась в чужой дом соблазнять чужого жениха на глазах у ребёнка.
– Она здесь потому, что я её позвал, – сказал Мубай. – Дальше говорите со мной.
Старуха его не услышала – или предпочла не услышать.
– Ты его бросила!
– Меня попросили уйти, – сказала Синхэ спокойно. – Это разные вещи, и в этом доме их различают все, включая вас.
Старуха набрала воздуха для второго захода, но не успела.
Си Линь взял со стола тарелку и уронил её на паркет.
Звон вышел отличный. Взрослые замолчали, и мальчик с удовлетворением осмотрел осколки: иногда семейные переговоры требуют убедительной пунктуации.
Няня побежала за веником. Старая госпожа Си села. Праздник продолжился, но уже по другому сценарию.
Синхэ пробыла в зале ещё около часа – ровно столько, чтобы сын успел показать ей все подарки и объяснить, какой из них лишний. Потом она поцеловала его в макушку, пообещала приехать в среду и пошла к выходу.
У гардероба её ждала Ушуан.
Открыть в читалке