– Ты правда думаешь, что тебя сюда пустили? – спросила Ушуан.
Она стояла между Синхэ и дверью, спиной к залу, и говорила негромко, почти ласково. От неё пахло вином, а из сумочки всё ещё торчал уголок серебряной подарочной бумаги.
– Тебя терпят из-за мальчишки. Я ненавижу тебя с тех пор, как ты родилась. Мать ненавидит. Дом мы у тебя всё равно отберём – не через суд, так иначе, у нас есть кому этим заняться. Ты была нищей три года и снова станешь. Тебе просто повезло, а везение – вещь короткая.
– Вы закончили? – спросила Синхэ.
Ушуан улыбнулась.
А потом закричала.
Она отшатнулась назад, будто её толкнули в грудь, взмахнула руками, задела вешалку и села на пол, схватившись за живот. Крик получился на весь дом.
– Мой ребёнок! Она меня толкнула! Мой ребёнок!
Гости сбежались из зала за несколько секунд. Ушуан лежала на боку, поджав колени, и выла.
– Врача! – крикнул кто-то. – Да позовите же врача!
От окна к ней двинулся сухощавый человек с бокалом воды, поставил бокал на подоконник и начал протискиваться сквозь толпу. Пройти он успел шага три. Ладонь легла ему на грудь.
– Не трогайте её, – сказал человек, чья ладонь это была. – Дождёмся скорой. И полиции.
Врач посмотрел на него, потом на женщину на полу, потом на закрытое кольцо спин и остался стоять там, где его остановили. Кольцо не расходилось, и половина этого кольца снимала на телефон.
Синхэ стояла на том же месте, где стояла. Она отметила две вещи. Ушуан упала на левый бок, а держалась за правую сторону живота. И на светлой плитке под ней не было ни капли крови.
Чуй Мин отдал свой бокал первому попавшемуся официанту и набрал номер, не задав жене ни одного вопроса.
– Все видели, – сказал он громко. – Здесь двести свидетелей.
Двухсот не было, но человек тридцать действительно видели женщину на полу и женщину, стоящую над ней.
Полиция приехала минут через двадцать. Запись с камеры в холле смотрели тут же, на планшете охраны, всей толпой. Камера висела за спиной Синхэ, снимала сверху и звука не писала. На немой картинке было отлично видно, как беременная женщина отшатывается и падает, и совершенно не видно, что её никто не касался.
– Вот, – сказал Чуй Мин. – Прошу приобщить.
– Гражданка, вам придётся проехать, – сказал старший наряда.
– Камера висит у меня за спиной, – сказала Синхэ. – С этого ракурса я толкну кого угодно, не поднимая рук.
– Разберёмся в отделении.
– Разберёмся здесь. Это займёт минуту.
Она достала из кармана платья диктофон. Карман она проверила ещё в машине, у ворот.
– Вы записывали? – спросил Чуй Мин. – Это незаконно.
– Я записываю разговоры с вашей семьёй, – сказала Синхэ. – Привычка новая. Как видите, полезная.
Она нажала кнопку.
Зал услышал всё: и «я ненавижу тебя с тех пор, как ты родилась», и «дом мы у тебя всё равно отберём, у нас есть кому этим заняться», и «ты была нищей три года и снова станешь». Услышал спокойный вопрос «вы закончили?». И услышал, как ровно через полторы секунды после него тот же самый голос переходит в вопль о погибшем ребёнке.
Скорость этой перемены произвела на гостей большее впечатление, чем содержание записи. Кто-то нервно засмеялся и сразу замолчал.
– Это провокация, – сказал Чуй Мин. – Запись сделана без согласия.
– Согласия на ложный вызов полиции тоже никто не давал, – заметил старший наряда, забирая диктофон. – Дальше поговорим в отделении.
– Полагаю, беременность стоит подтвердить, – сказала Синхэ. – Здесь есть врач?
Врач стоял в трёх шагах, там, где его остановили ладонью, и уже вытирал руки салфеткой – заранее, по привычке. Лу Ци держали при доме на случай, если старой госпоже станет плохо от волнения, и он честно скучал у окна с бокалом воды весь вечер.
Он посмотрел на Мубая. Мубай кивнул.
Осмотр провели наверху, в гостевой спальне, при закрытой двери и двух женщинах-свидетельницах из числа гостей. Ушуан кричала, что не даст себя трогать, требовала мужа, потом замолчала.
Лу Ци вышел через четверть часа и сказал то, что было очевидно ещё внизу:
– Беременности нет. И не было в последние месяцы. Я готов повторить это письменно.
Чуй Мин отстранился от жены раньше, чем врач договорил. Пять минут назад он требовал справедливости и считал свидетелей; теперь справедливость подошла слишком близко, и он объяснял старшему наряда, что не был осведомлён о состоянии супруги и вообще давно живёт отдельными интересами.
Ушуан посмотрела на мужа снизу вверх, поняла, что помощи не будет, и взяла вину на себя: сказала, что оступилась и испугалась, а про ребёнка выдумала со злости.
Ложный вызов, ложное обвинение, заявление о клевете от Синхэ. Полицейские подняли её с пола и повели через весь холл, мимо арки из белых роз, под взглядами тридцати человек с телефонами. Серебряная бумага выпала из сумочки на пороге, и никто её не поднял.
Тяньсинь всё это время стояла у стены и не сказала ни слова. Вечер, который она готовила месяц, заканчивался чужим арестом, и белое платье в этой картине больше ничего не значило.
Мубай проводил Синхэ до машины. У красной дверцы он остановился.
– Чуй Мин этого не простит, – сказал он.
– Хорошо, – сказала она. – Я тоже.
Она уже садилась, когда на крыльцо выскочил Си Линь – в носках, без пиджака, с няней, которая не решалась схватить его за руку при отце.
– В среду! – крикнул он.
– В среду, – подтвердила Синхэ.
Открыть в читалке