Домой Чуй Мин вернулся в третьем часу ночи и обнаружил там Ушуан.
Она сидела в гостиной с телефоном в руках, поджав ноги, и уже посмотрела всё, что показывали в новостях, включая любительскую съёмку с галереи вестибюля, где было отлично слышно, как её муж считает чужие поклоны. Из отделения её отпустили неделей раньше, и с тех пор она старалась быть незаметной, тихой и полезной.
В эту ночь это не помогло.
Чуй Мин смахнул со стола стакан. Стакан не разбился, откатился к дивану и лёг там, и это почему-то разозлило его сильнее всего.
Он считал вслух, по пунктам, и после каждого пункта смотрел на жену так, будто она стояла в этом списке следующей.
– Контракт на офисные сети, восемнадцать миллионов. Ушёл сегодня в четыре. Дистрибьютор из города Т снял заявку в десять вечера, не стал дожидаться утра. Банк переносит встречу на неопределённый срок – это значит «никогда», просто вежливо. Сегодня мне по телефону объясняли, кто я такой, люди, которые ещё вчера сидели в приёмной и ждали, пока я освобожусь.
– Я ничего не сделала.
– Вот именно, – сказал Чуй Мин. – Ты ничего не сделала. Уже месяц. Я женился на женщине, а получил в приданое семейную вражду, и воюет в этой семье почему-то один я.
– Она мне даже не сестра.
– Она тебе сводная сестра, и мне этого хватило по горло.
Ушуан слушала и не могла поверить.
Женщину, о которой шла речь, она всю жизнь считала слабой, тихой и глупой. Три года назад та выходила из ворот дома Си с одной сумкой и не сказала ни слова. Теперь у неё были дом, красная машина и полный зал, который вставал, когда она называла три цифры.
– Она же ничего не умела, – сказала Ушуан в пустоту. – Она даже за себя ответить не умела.
К шести утра она была у матери.
У Жун снимала теперь две комнаты в доме у рынка, над лавкой, где с четырёх утра рубили свинину. Чемоданы стояли нераспакованными вдоль стены, будто хозяйка со дня на день ждала возвращения на отнятую виллу. Пахло чужой едой и известью.
Она выслушала дочь не перебивая, глядя в окно на прилавки с зеленью, и всё это время пересчитывала пачку купюр, разглаживая каждую большим пальцем.
– Дальше, – говорила она. – Дальше.
Ушуан рассказала всё: и про диск, и про поклоны, и про три цифры, и про то, что муж считал убытки до половины третьего, а потом перестал считать и начал смотреть.
У Жун досчитала пачку и перетянула её резинкой.
– Значит, так, – сказала она. – Испугать её нельзя. Опозорить нельзя: у неё нет ничего такого, чего она стеснялась бы. Отсудить нельзя, дом теперь её по бумагам. Остаётся одно.
– Мама.
– Ты хотела, чтобы она перестала мешать, – ответила У Жун, не поднимая головы. – Я объясняю, как это делается.
– Я не про это говорила.
– Ты никогда не говоришь про это. Ты говоришь «пусть её не будет», а потом плачешь, что сделала не ты.
Наёмника искать не пришлось.
Телефона у У Жун не сохранилось. Сохранилось место: чайная у автовокзала, третий столик от стены, где двадцать лет подряд передавали работу людям, которых не принято называть по имени. Того, кто был ей нужен, в городе знали под прозвищем Чёрная Тройка.
Она приехала туда в тот же день, к четырём, и прождала два часа.
Он пришёл в шесть, в сером пиджаке, какие носят завхозы и учителя географии, сел напротив и заказал жасминовый. Ему было под пятьдесят. Чашку он держал тремя пальцами и пил мелкими глотками.
– Давно, – сказал он.
– Десять лет.
У Жун подвинула конверт. Внутри лежала фотография, отпечатанная в ателье у рынка: женщина в дешёвой куртке выходит из ворот виллы в квартале Западного холма.
Он посмотрел на снимок дольше, чем требовалось.
– Как в прошлый раз, – сказала У Жун.
– В прошлый раз была дорога. Дорога дешевле и чище. – Он перевернул фотографию и прочитал адрес на обороте. – Здесь дорога не выйдет. Здесь дом.
– Почему?
– Потому что она ездит сама и ездит медленно, – сказал он. – Такие держат дистанцию и смотрят в зеркало. Их проще застать спящими.
– Значит, дом.
Он отпил ещё раз и поставил чашку.
– Как она? – спросил он наконец, и это был совсем другой голос.
– Хорошо, – сказала У Жун, не поднимая глаз. – Замужем. Живёт в достатке.
– Деньги доходят?
– Доходят.
– В прошлом месяце я послал больше.
– Я заметила.
Он кивнул и убрал конверт во внутренний карман. Больше двух вопросов подряд он не задавал никогда – ни ей, ни другим, и именно за это его двадцать лет ждали за третьим столиком от стены.
У Жун вышла первой. На площади у автовокзала пахло бензином и жареными каштанами; торговка сунула ей кулёк, и У Жун купила двести граммов, тёплых. Она ела их всю дорогу до дома у рынка и ни разу по дороге не подумала о падчерице. Дело было сделано, а сделанные дела её никогда не занимали.
Открыть в читалке