Ждать спустились в гостиную.
Синхэ включила там весь верхний свет, все четыре лампы, и села в кресло у арки, за которой начиналась кухня. Чжао Лун остался стоять посреди комнаты – там же, где стоял бы, если бы работа шла своим чередом. Свечу она задула и оставила на столике: свеча своё отработала.
– Сядьте, – сказала Синхэ. – Стоящий человек в освещённой комнате виден с улицы.
Он сел на край дивана и положил руки на колени.
Сорок минут прошли молча. Один раз он спросил, сколько ей лет, услышал «двадцать пять» и больше не спрашивал ничего.
У Жун открыла дверь своим старым ключом, который ей забыли отобрать.
Она вошла уверенно, как входят в собственный дом: сначала звякнула связка, потом стукнула о порог сумка, потом раздались шаги – два по плитке, три по ковру.
В гостиной горел свет. Рядом с падчерицей стоял человек, которого она послала её убить.
Врать пришлось быстро, поэтому получилось особенно неубедительно.
– Я его впервые вижу, – сказала У Жун. – Это она тебе заплатила. Она всё подстроила, чтобы меня оговорить.
– Десять лет, – сказал Чжао Лун.
– Что «десять лет»? Я вас не знаю.
– Десять лет ты писала мне четыре слова в год. «Она здорова, деньги дошли». – Он говорил ровно, глядя ей в переносицу. – Покажи вторую бумагу, У Жун. Из второй клиники.
Синхэ положила на журнальный столик два листа, распечатанных двадцать минут назад, и подвинула их ближе к мачехе.
У Жун не наклонилась. Она узнала листы по первой строке.
Дальше говорила уже она.
– Хорошо, – сказала У Жун и села в кресло напротив, не спрашивая разрешения. – По порядку так по порядку.
Она сняла с плеча ремень сумки и поставила сумку на пол, аккуратно, донышком.
– Твой отец женился на мне в мае. В апреле следующего года он дважды ездил к нотариусу. Первый раз один, второй раз взял человека из своей конторы. Возвращался домой и молчал весь вечер.
– Он собирался развестись, – сказала Синхэ.
– Он собирался вычеркнуть меня из бумаг, – поправила У Жун. – Развод бывает с деньгами. А одиннадцать месяцев брака – это не жена, это гостья. Я пришла в тот дом с дочерью и двумя чемоданами. Меня выставили бы с дочерью и двумя чемоданами, только на одиннадцать месяцев старше.
– И вы поехали к автовокзалу.
– И я поехала к автовокзалу.
Она сказала это ровно, тем самым тоном, каким говорят «я съездила на рынок».
– Я не убийца, – добавила У Жун. – Убийца берёт нож. Я взяла дорогу. Дорога сама решает: половина таких случаев кончается ушибами и штрафом. Твой отец выбрал скорость сам.
– Перед мостом, – сказал Чжао Лун.
– Не перебивай.
– Дальний включил я, – сказал он. – Дорога ничего не решала. Решал я, а платила ты.
– А тест? – спросила Синхэ.
У Жун наконец посмотрела на листы.
– Тест – это работа, – сказала она. – Деньгами такого человека не удержишь: деньги кончаются, а он остаётся, живой, и помнит твоё лицо. Я сделала лучше. Я сделала так, что он двадцать лет будет молчать сам и ещё присылать за это деньги.
– Вы знали, что она не его.
– Разумеется, знала, я затем и проверяла. – У Жун пожала плечами. – Мне нужна была бумага, а не правда. Правду я купила за восемьсот юаней и выбросила, а бумагу за четыре тысячи и хранила.
Чжао Лун стоял очень прямо.
– Скажи это мне, – попросил он.
– Она не твоя, – сказала У Жун, повернувшись к нему. – Не твоя, никогда не была, и твои деньги я тратила на неё ровно в той доле, в какой мне было удобно. Ты хоть раз спросил, почему я не даю тебе на неё посмотреть?
– Ты говорила, ей нельзя знать.
– Ей и нельзя было знать. Знать было нечего.
Кухня открывалась прямо из гостиной, аркой без двери.
У Жун поднялась медленно, как встают, чтобы налить себе воды, прошла три шага, выдвинула второй ящик слева и достала узкий длинный нож для рыбы. Всё это заняло четыре секунды, потому что одиннадцать лет она знала в этом доме каждый ящик.
Бросилась она не на Чжао Луна, а на падчерицу.
Он перехватил её руку в воздухе, у самого локтя, вывернул и уложил лицом в ковёр так быстро, что нож ещё летел, когда всё уже кончилось. Потом опустился коленом ей на спину, и по его лицу стало видно, что вторую половину движения он может и не остановить.
– Живой свидетель полезнее мёртвого, – сказала Синхэ, не вставая с кресла.
Он подержал ещё секунду. Потом отпустил.
Полиция приехала в четверть пятого. Протокол писали на том же журнальном столике, поверх распечаток; следователь трижды просил Чжао Луна повторить фразу про дальний свет и трижды писал её слово в слово. Диктофон Синхэ отдала сразу, вместе с копией записи, и попросила расписку.
Обоих увезли под утро, в разных машинах.
Когда во дворе погасли мигалки, внизу отодвинули засов.
Первым по лестнице поднялся приёмный отец – с термосом, который простоял с ним всю ночь и остыл. Он посмотрел на разбросанные листы, на ковёр, на нож в прозрачном пакете и не спросил ничего. Служанка молча пошла ставить чайник. Сестра Сяо Мо села на нижнюю ступеньку и заплакала – от света, от воздуха, от того, что всё уже кончилось.
Ся Чжи вышел последним, оглядел гостиную и пересчитал людей. Всех, включая сестру. Дважды.
Открыть в читалке