Лихорадка держалась трое суток.
Синхэ очнулась под капельницей, в палате с задёрнутой шторой, и первым, что она увидела, была спинка кресла у стены и свёрнутая куртка, на которой спал Ся Чжи. Он проснулся мгновенно, будто и не спал.
Новости он выдал в неправильном порядке, начиная с самого неважного, как рассказывают люди, которые трое суток боялись.
– Служанка вчера сварила суп и привезла в термосе, его не пропустили, она обиделась и увезла обратно. Отец приезжает каждый день к десяти и сидит внизу, в холле, у автомата с водой, потому что в палату его не пускают. Я ему сказал, что ты спишь. Он сказал «хорошо, пусть спит» и остался сидеть.
– Ся Чжи.
– Сяо Мо оперировали в тот же день. Плечо. Кость задета вскользь, руку сохранили, врач сказал – через месяц будет поднимать чайник, через полгода клавиатуру. Он уже печатает одной. Я отобрал ноутбук, он взял у медсестры телефон.
– Ся Чжи.
– Сестра его перебралась в палату к нему, сидит там целыми днями. – Он наконец остановился и посмотрел на неё. – Спрашивай.
– Чуй Мин?
– Жив. Под стражей. Ему предъявили три статьи, и он на каждом допросе объясняет, что ящик открывал за сигаретами.
– Ушуан?
– Улетела? Нет. Не улетела. Сидела в аэропорту до вечера, потом вернулась в пустой дом. Дом опечатали.
Синхэ помолчала.
– А ты?
– Локоть, – сказал Ся Чжи и показал забинтованную руку так небрежно, как показывают царапину, из-за которой не спали три ночи.
Мубай пришёл вечером.
Он выписался на второй день, вопреки прямому запрету, и приходил сюда каждый вечер с тех пор; Синхэ узнала об этом не от него, а от медсестры, которая привыкла к нему настолько, что перестала спрашивать фамилию. Бровь у него была зашита четырьмя стежками, и левая скула держала цвет между жёлтым и зелёным.
Он вошёл, поставил на тумбочку её ноутбук и сел на стул у окна.
– Я привёз то, о чём ты попросишь через пять минут, – сказал он.
– Через две.
– Значит, я плохо считаю.
Он достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист и положил рядом с ноутбуком: опись того, что забрали из красной машины на штрафную стоянку. Один пункт был обведён карандашом – флешка из бардачка, подписанная маркером её рукой.
– Мне сказали, это вещественное доказательство, – заметил Мубай. – Я объяснил, что там журнал перехвата и что доказывает он только бессонницу.
– Отдадут?
– Завтра, – сказал он и убрал лист обратно.
Синхэ посмотрела на ноутбук, потом на его бровь.
– «Майбах» жалко?
– Машину жалко, – согласился Мубай. – Из неё в тот день ничего не вышло полезного, кроме массы.
Он говорил ровно, глядя в окно, и всё это время держал в руке пластиковый стаканчик из автомата в холле, который так и не выпил.
– Твой приёмный отец сидит внизу с десяти утра, – сказал он. – Я предложил ему подняться со мной, меня пропускают. Он отказался. Сказал, что не хочет входить в палату по чужому пропуску.
– Он такой.
– Я привёз ему стул с подлокотниками, – сказал Мубай. – В холле стоят скамейки, а он сидит по восемь часов.
Синхэ повернула голову и посмотрела на него внимательнее, чем собиралась.
Он не стал ни объяснять, ни развивать.
– Стул привезли утром, – сказал он, помолчав. – Он сначала отказывался. Потом сел.
Больше об этом сказано не было. Мубай просидел у окна ещё сорок минут, ни разу не спросив ни про опеку, ни про акции, ни про то, почему она никогда не звонит, а уходя, задёрнул за собой штору, потому что фонарь во дворе бил прямо в палату.
Ушуан ждала её в коридоре в день выписки.
Она пришла кричать. Она начала кричать ещё от лифта: что Синхэ разрушила её семью, что мать в тюрьме, что мужа держат под замком, что дом опечатан и у неё не осталось ничего, даже зимних вещей.
Синхэ молча подала ей две распечатки.
Первой была выписка по счетам: одиннадцать доверенностей, подписи и коды подтверждения, отправленные на её собственный номер между одиннадцатью вечера и часом ночи. Второй – лист показаний невысокого человека со сломанной кистью, где в кавычках, слово в слово, стоял разговор, состоявшийся в шесть ноль четыре утра, через четыре минуты после того, как за ней закрылась дверца машины: синяя «Тойота», поворот на объездной, дорога сужается перед мостом, торопиться не надо.
Ушуан прочитала. Потом прочитала ещё раз, медленнее, водя пальцем по строке, и опустилась на пластиковый стул у стены, не выпуская бумаг из рук.
– На объездной стояли машины, – сказала она. – У моста. Я видела мигалки и подумала, что там авария.
– Там была не авария, – сказала Синхэ. – Там забирали тех, кто вас ждал.
Ушуан подняла на неё глаза, и в них не было ни капли благодарности.
– Он подложил мне салфетку под чашку, – сказала она наконец, будто это и было главным доказательством.
Она сидела так ещё долго после того, как Синхэ ушла. Ненависть её никуда не делась: просто теперь в её мире стало на одного врага больше, а рассудка заметно меньше.
Открыть в читалке