Старый особняк стоял за городом, в конце дороги, обсаженной платанами. За серой стеной начинался мокрый гравий, за гравием – низкий дом с тёмными балками, где половину комнат держали закрытыми и где никто, включая хозяев, не повышал голоса.
Рядом с патриархом Си Ганом даже Мубай снова становился младшим членом семьи.
Не доезжая до ворот, он сбавил скорость.
– Про опеку прямо не говори, – сказал он. – Дед сочтёт это торгом. Рассердится и запретит тебе видеться с мальчиком, а запрет в этом доме отменяют только смертью того, кто его наложил.
– Тогда предложи что-нибудь лучше.
Мубай предложил снова пожениться.
Он сказал это, глядя на дорогу, ровным голосом человека, докладывающего совету директоров. В понимании семьи Си решение было безупречным: сын оставался в роду, мать получала к нему законный доступ, репутация закрывалась одним объявлением, а чувства можно было внести отдельным приложением к брачному договору.
– Нет.
– Ты хотя бы подумала?
– Да. Пока ты говорил.
Их приняли в комнате с низким столом и жаровней, где пахло углём и сухими травами. Патриарх не поднялся навстречу и не предложил сесть. Трость он поставил между колен и держал обеими руками за набалдашник.
Слева от него сидела старшая госпожа – его жена, бабка Мубая, женщина с прямой спиной и очень белыми волосами. Правый рукав её платья был аккуратно подколот к плечу.
Синхэ поклонилась и заговорила о деле.
Много лет назад семья Си пообещала исполнить любую просьбу того, кто создаст для старшей госпожи полноценный протез руки. Не косметическую замену, а работающую кисть, которая слушается хозяйку и чувствует, что держит. Обещание держали открытым десятилетиями. Лучшие лаборатории страны брались за него и отступали, и в последние годы о нём вспоминали неохотно, как о старом долге, который уже никто не рассчитывает получить.
– Мне нужен месяц, – объявила Синхэ.
В комнате стало очень тихо. Трость чуть слышно стукнула о циновку.
Патриарх не поверил. Он сказал об этом прямо, без грубости и без интереса, как говорят о погоде: люди, чьи имена Синхэ читала в учебниках, работали над этой задачей по семь лет и уходили ни с чем; в семейной лаборатории проект ведут восьмой год; месяц – это не срок, это способ вежливо отказаться, только очень громкий.
– Месяц, – повторила Синхэ. – Считая с завтрашнего утра.
Мубай попробовал вмешаться и сказал, что у него есть другое предложение, которое семью устроит больше.
Патриарх поднял руку, и Мубай замолчал. В этой комнате он был не главой корпорации, а внуком, приехавшим без приглашения и уже испортившим одну помолвку.
– Женщина говорит сама, – сказал Си Ган. – Пусть договорит.
Старшая госпожа тоже не питала иллюзий.
Но она подняла глаза, и пальцы её левой руки один раз сжались на подлокотнике. Всю жизнь она ждала эту руку: сначала от врачей, потом от инженеров, потом уже почти ни от кого. Отказаться от последнего шанса оказалось выше её сил, даже когда шанс пришёл в виде молодой женщины, которую в этом доме считали чужой.
– Пусть попробует, – сказала она.
Си Ган поставил условие.
Если Синхэ провалится, она перестанет добиваться опеки над Линем и примет любое решение семьи о мальчике, каким бы оно ни было.
– Согласна, – ответила Синхэ.
– Подумайте до вечера, – сказал патриарх, которому её быстрота не понравилась.
– Я думала всю дорогу сюда. Дорога длинная.
Их вывели в галерею и оставили ждать. Через закрытые двери было слышно, как в комнате негромко переговариваются двое, и один голос звучал заметно чаще другого. Мубай стоял у перил и молчал. Синхэ смотрела во двор, на мокрый гравий, и считала: тридцать дней, восемь лет чужих неудач, одна кисть.
После этого ей наконец позволили увидеть сына.
Линь вышел в галерею с привычно серьёзным лицом, в домашней куртке, застёгнутой до горла, и остановился в двух шагах, как его учили. Только в глазах у него светилось ожидание, слишком большое для семилетнего человека, который очень старается держаться прилично.
Синхэ опустилась перед ним на колени, прямо на холодные доски.
– Прости, что я пришла так поздно.
– Я знал, что ты придёшь.
Он сказал это спокойно, как говорят о вещах давно решённых, и взялся за её рукав – не за руку, а за рукав, двумя пальцами, крепко. Так держат вещь, которую собираются унести с собой.
Они просидели в галерее до темноты. Он показал ей тетрадь, где на последней странице был расчерчен календарь, и не стал объяснять, что означают зачёркнутые дни. Она не стала спрашивать.
– У тебя руки холодные, – сказал Линь.
– В галерее сквозняк.
– Здесь всегда сквозняк, – ответил он тоном человека, который живёт тут третий месяц и успел изучить дом. – Во второй комнате слева теплее, но туда нельзя.
Он подумал и добавил:
– Я всё равно буду сидеть здесь.
По дороге домой Мубай молчал почти до города.
– Я передам тебе опеку, – сказал он наконец. – Через месяц. Независимо от того, чем всё кончится.
Синхэ отказалась.
– Тайное решение так же тайно отменяют, – сказала она. – Бумага, подписанная в обход деда, продержится до первой семейной ссоры и обернётся против мальчика. Мне нужно, чтобы они сами сказали это вслух. При свидетелях.
Наутро Мубай сам повёз её в лабораторию.
Открыть в читалке