Научный комплекс семьи Си занимал пять этажей и стоял за отдельным периметром, с турникетами и карточками четырёх цветов. Десятки отделов, лучшие инженеры страны, испытательные стенды, чистые комнаты и оборудование, которое обычные компании видели только в каталогах.
И одна неофициальная хозяйка.
Юнь Жобин приходилась семье Си приёмной внучкой и восемь лет вела проект искусственной руки. Лабораторию она давно считала своей территорией, а всё, что делалось на пяти этажах, – продолжением собственной биографии. Её фотография висела в вестибюле, второй слева, между директором и главным конструктором.
Поэтому материалы новой группе она не передала.
В переговорной, где к девяти утра должны были лежать архивы по проекту, стоял пустой стол и графин с водой. Секретарь развела руками: госпожа Юнь не подписала распоряжение; госпожа Юнь на совещании; госпожа Юнь освободится, вероятно, к вечеру, а может быть, завтра.
Жобин ждала, что незваная соперница придёт просить.
Синхэ села за терминал у окна и попросила чашку воды.
Через четыре минуты она была во внутренней сети. Ещё через шесть – в рабочей папке на компьютере руководителя проекта, куда доступ имели двое. Она скачала архивы целиком, вместе с черновиками, протоколами испытаний за восемь лет и перепиской, а на рабочем столе оставила файл из трёх слов: «Материалы получила. Спасибо».
Читала она их по дороге на четвёртый этаж и в лифте.
Восемь лет отчётов складывались в короткую и грустную историю: проект четырежды переписывали заново и каждый раз останавливались в одном и том же месте. Кисть сжималась и разжималась, стенд подтверждал нагрузку, а живая рука отказывалась ею командовать. Дальше в отчётах шли слова «требуется дополнительное финансирование».
Жобин ворвалась в переговорную через полчаса, с двумя своими людьми.
– Вы украли секретные данные!
– Кто распоряжается ресурсами проекта? – спросила Синхэ, не поднимая головы от экрана.
Вопрос был адресован не ей.
У двери стоял начальник лаборатории – немолодой человек в очках, который всё утро старался находиться одновременно в двух местах и до последнего надеялся, что обойдётся. Ему пришлось ответить вслух и при свидетелях: на время работы над протезом лаборатория и все её ресурсы подчиняются госпоже Ся; приказ подписан лично Мубаем; копия висит у входа со вчерашнего вечера.
– Значит, я забрала документы, которые вы обязаны были передать мне вчера, – сказала Синхэ. – Называть это кражей можно. Но тогда придётся признать, что первыми их украли вы.
Жобин потребовала проверки квалификации.
Это было её последнее преимущество. В лаборатории все знали, кем работает Юнь Жобин, и никто не знал, кем работает бывшая жена владельца. Половина этажа уже успела обсудить, что игрушку купили дорогую, но ненадолго.
Синхэ согласилась сразу и сама предложила условия: проиграет она – уйдёт в тот же час, добровольно; проиграет Жобин – уйдёт вместе с обоими помощниками.
– Согласна, – сказала Жобин, и это было её последнее удачное решение за день.
Проверку устроили в большой аудитории на четвёртом этаже. К началу там не осталось свободных стен: пришли из отдела материалов, из сборочного, из вычислительного, пришли даже те, кому по пропуску этот этаж не полагался.
Три профессора математики, приглашённые из университета, написали на доске задачи, рассчитанные на несколько часов работы каждая. Первый ещё дописывал условие, когда Синхэ попросила показать все три сразу.
Она решала их одну за другой, стоя, не садясь между задачами и не выписывая промежуточных выкладок, отчего маркер скрипел коротко и редко. Между второй и третьей она один раз обернулась к залу и спросила, есть ли у аудитории вопросы. Вопросов не было.
Профессора проверяли записи вдвое дольше, чем она их делала.
Они искали опечатку. Они очень хотели найти хотя бы опечатку. Старший из троих трижды переписал вторую строку на своём листке, прежде чем признать, что переход, который он считал пропущенным, просто не был ей нужен.
Тогда Жобин вызвала лучшего программиста лаборатории, И Чэня.
Он вошёл – парень чуть за двадцать, в куртке с капюшоном, с обгрызенными до мяса ногтями, – посмотрел на доску, потом на Синхэ и отказался.
– Я уже видел её на конкурсе, – сказал он. – Это будет не соревнование.
– Вам приказано, – сказала Жобин.
– Мне приказано выиграть, – ответил И Чэнь. – Это разные распоряжения.
В аудитории засмеялись, и смех этот был не над ним.
Жобин попыталась объявить поражение временным.
Она сказала, что переутомилась, что отпуск ей положен давно, что к обсуждению её роли в проекте вернутся позже, когда все успокоятся, и что уходить из семейного дела она, разумеется, не собирается.
Синхэ напомнила условия:
– Вы покидаете лабораторию. Совсем. Отдыхать можете где угодно.
К вечеру пропуска троих были заблокированы, фотография из вестибюля исчезла, а в переговорной наконец появились архивы – все, включая те, которых в утреннем списке не значилось. Их привезли на тележке, в шести коробках, и начальник лаборатории лично расписался за каждую.
– Восемь лет, – сказал он, глядя на коробки. – Не судите нас слишком строго.
– Я вас вообще не сужу, – ответила Синхэ. – Мне нужны те, кто согласен работать по четырнадцать часов. Остальных прошу до утра решить, к какой половине они относятся.
К утру уволился один человек. Остальные пришли к семи.
Последним, в семь ноль пять, пришёл И Чэнь. Он молча сел за крайний терминал у стены, надел наушники и до обеда не сказал никому ни слова.
Саботаж закончился, работа началась. У Синхэ оставался месяц, чтобы создать искусственную руку и вернуть сына.
К счастью, невозможные сроки давно перестали её смущать. Обычно они смущали людей, которые за ней не успевали.
Открыть в читалке