Испытательный зал занимал минус первый этаж научного комплекса, и там всегда было на пять градусов холоднее, чем наверху. Вдоль стены стояли восемь стендов, накрытых серым полотном, как мебель в доме, куда давно не приезжают хозяева.
Первый день из тридцати начался с того, что Синхэ сняла полотно с крайнего.
Под ним оказалась металлическая кисть на кронштейне, с пальцами, вытянутыми в неудобную прямую линию.
– Восьмая версия, – сказал кто-то из инженеров. – Прошлогодняя.
Синхэ включила питание. Кисть сжалась и разжалась, сжалась и разжалась, ровно, с одинаковым интервалом, и звук у неё был приятный, механический, уверенный.
– Хорошо, – сказала Синхэ. – Что она умеет?
Ей ответили охотно, потому что это спрашивали на каждом отчётном совещании восемь лет подряд: усилие хвата тридцать два килограмма, четыре степени свободы в запястье, ресурс приводов сорок тысяч циклов, время отклика сто двадцать миллисекунд. Кто-то добавил, что по усилию они обходят все опубликованные образцы, и добавил с гордостью, которую в этом зале, видимо, полагалось разделять.
– Это список для машины, – сказала Синхэ. – Мне нужен список для человека.
В зале стало тише. Она обвела взглядом одиннадцать человек, стоявших полукругом, и поставила вопрос заново.
Старшая госпожа семьи Си – жена патриарха, женщина с прямой спиной и подколотым к плечу правым рукавом – прожила без правой руки сорок один год. Ей не нужно тридцать два килограмма. Ей нужно застегнуть верхнюю пуговицу, не глядя. Взять чашку и знать, что чашка в руке, не опуская на неё глаза. Не бояться, что пальцы сомкнутся сильнее, чем она хотела, и раздавят чужую ладонь при знакомстве.
– Значит, рука должна чувствовать, – сказала Синхэ. – Сначала мы решаем это. Потом всё остальное.
Возражений было три, и все справедливые: обратный сигнал в нерв никто в стране не делал, датчики давления на кончиках дают шум, а нейронный центр придётся считать заново. Синхэ выслушала, кивнула и раздала задачи так же, как раздавала их в подвале собственной виллы, – целыми узлами, по фамилиям, без совещательной части.
Потом она села на табурет у стенда, закатала рукав и попросила принести тонкую ленту с датчиками, которую в лаборатории использовали для проверки контактов.
– Её на живое не ставят, – сказал инженер, принёсший ленту.
– Сегодня поставим.
Ленту наклеили ей на предплечье. Инженер подал на неё ток, начиная с самой малой величины, и по её команде поднимал ступенями, вслух называя каждую. На третьей ступени Синхэ сказала «есть», на пятой – «жжёт», на седьмой отняла руку сама.
– Между «есть» и «жжёт» две ступени, – сказала она. – Вот в этом промежутке нам и придётся уместить всё, что рука сообщит хозяйке. Не тридцать два килограмма. Две ступени.
Ленту сняли. На коже остался красный след, узкий и ровный, как от резинки часов.
К вечеру серое полотно сняли со всех восьми стендов.
Домой она вернулась во втором часу и открыла закрытый форум, где люди без имён разбирали чужие системы, а модератор удалял сообщения быстрее, чем их успевали дочитать. Её ждало личное письмо от участника, называвшего себя И-Ти. Ник на площадке знали: человек с таким именем два года назад вскрыл банковский шлюз и не взял ни юаня, чем испортил репутацию сразу всем сторонам.
К письму была приложена фотография.
Снимок был старый, с загнутым углом: молодая женщина в белом халате стоит у стеклянной двери с длинной металлической ручкой, а рядом мужчина, которого Синхэ никогда не видела. Женщина на снимке была её матерью.
Под фотографией стояли четыре слова: «Нам есть о чём поговорить».
Встречу назначили на следующий день, в торговом центре у станции метро, на втором этаже, в фуд-корте, где между лапшичной и лавкой с чехлами для телефонов стояли столики у перил. Место выбрала Синхэ: сверху видны обе лестницы, а шум там такой, что диктофон в кармане соседа берёт только шум.
Он поднялся по дальней лестнице в двенадцать минут первого, и Синхэ узнала его прежде, чем он дошёл до перил.
Куртку с капюшоном она видела каждое утро. Её хозяин приходил в лабораторию в семь ноль пять, раньше начальника отдела и позже уборщиц, садился за крайний терминал у стены, надевал наушники и до обеда не говорил никому ни слова. За три недели он произнёс при ней восемь фраз, и все восемь были о нагрузке на шину.
И Чэнь поставил на стол ноутбук, сел напротив и только тогда поднял глаза.
– Вы не удивились, – сказал он.
– Я удивилась ночью. К утру перестала.
Он стянул капюшон. Руки он держал на столе, пока не заметил, куда она смотрит, и убрал их под стол: ногти были обгрызены до мяса, а на левом большом пальце засохла корочка.
– В лаборатории я сижу в четырёх метрах от вас, – сказал он. – Могу подойти в любой день.
– Почему не подошли?
– Потому что у вашего стола всегда стоят трое. И потому что там вы – госпожа Ся из семьи Си, а на форуме вы никто, как и я. Мне нужно было понять, кому я пишу.
– Поняли?
– Ещё нет.
Он развернул ноутбук так, чтобы экран не било светом из окна, и заговорил быстро, глотая окончания, как человек, который слишком долго повторял этот разговор про себя и теперь боится сбиться.
– Двенадцать лет назад мой отец ушёл на работу, – сказал И Чэнь. – Двадцать третьего марта, в среду. Он взял зонт, потому что обещали дождь, и не взял ни документов, ни денег. Дождя в тот день не было. Зонт потом нашёлся у соседа: отец оставил его на площадке, сосед подобрал и забыл вернуть. Мне отдали его через год, вместе с бумагой, в которой написано, что человек считается живым, пока не найдено тело. Он живой двенадцатый год.
Мимо прошла компания школьников с подносами, и лапшичная у них за спиной шумно опустила заслонку.
– Дома осталась коробка с его бумагами, – продолжал И Чэнь. – Счета, квитанции, тетрадь с телефонами, где половина номеров теперь чужие. Два слова в этой коробке встречаются дважды. Проект «Галактика». Больше нигде в стране этих двух слов рядом нет, я проверял четыре года.
– Моя мать, – сказала Синхэ.
– Ваша мать пропала в тот же год. И ещё четверо. Я нашёл шесть фамилий.
Он повернул к ней экран. Список был короткий, набранный без выравнивания, с датами в скобках, и две даты стояли в пределах одной недели.
– Все шестеро появились в городе примерно в одно время, с новыми документами, – сказал он. – И ни у кого из них нет родни старше: ни родителей, ни братьев, ни могил, к которым ходят на праздники. Проверьте сами, это самое простое, что здесь есть.
Пока он говорил, он дважды посмотрел мимо её лица – на её ноутбук, лежавший на столе крышкой вниз. На третий раз Синхэ подвинула ноутбук на ладонь ближе к нему, и И Чэнь отвёл глаза.
– Я не прошу денег, – сказал он. – Я прошу обмен. Вы достаёте то, чего я не достану.
– Например?
– Списки служебного расселения за тот год. Их держит городской архив, в сеть они не выведены, и туда не входят – туда приходят с бумагой. И медицинские карты, которых нет. Я умею войти там, где есть дверь. Тут двери нет.
Синхэ взяла палочки, отложила и посмотрела на список ещё раз.
– Вы отказались со мной соревноваться, – сказала она. – При полной аудитории.
– Потому что проиграл бы.
– Половина зала решила, что это была вежливость.
– Половина зала меня не считала, – сказал И Чэнь. – Я считал. Три задачи вы взяли за то время, за которое я прочитал бы условия.
– Сначала я проверю ваши сведения.
– Вы никому не верите?
– Верю, – сказала Синхэ. – После проверки.
Проверка заняла две ночи. Из шести фамилий четыре подтвердились по архивам заводской поликлиники и городскому реестру: люди появились в городе без прошлого, с чистыми документами, выданными в один и тот же год, у троих совпадал даже почерк в графе «место рождения». Пятая оказалась ошибкой: женщина с такой фамилией умерла в позапрошлом году, и хоронили её при полной родне, в три машины. Шестую проверить было невозможно, потому что дело изъяли, а в графе «основание» стоял номер, которого не было в номенклатуре.
Синхэ закрыла последнюю папку в начале пятого. За окном терраса ещё не начинала сереть.
Наутро И Чэнь пришёл в лабораторию в семь ноль пять, сел за крайний терминал у стены, надел наушники и до обеда не сказал никому ни слова.
Открыть в читалке