Начальник лаборатории Ло Цзюнь принёс распечатку в половине девятого утра, когда в переговорной ещё пахло вчерашним кофе.
Он был немолод, носил очки на шнурке и за восемь лет научился приносить дурные новости так, чтобы стоять при этом ближе к двери. Два листа он положил на стол рядом: слева схему Жобин, справа рабочую схему группы Синхэ.
– Протокол испытаний госпожи Юнь передали в семью, – сказал он. – Копия ушла и нам. Госпожа Ся, они похожи.
– Это моя схема, – сказала Синхэ, не садясь. – Прошлогодняя.
Ло Цзюнь провёл пальцем по левому листу, потом по правому и остановился в одном и том же месте – под кистью, где у обоих чертежей стоял прямоугольник нейронного центра.
– А разница?
Синхэ взяла карандаш и обвела прямоугольник на правом листе.
– Здесь два контура вместо одного и отдельный отвод тепла. На стенде разницы не будет никакой.
– Почему?
– Потому что стенд подаёт ровные команды, – сказала она. – Сжать, разжать, повернуть, пауза. Двести циклов, один и тот же ритм, центр успевает остыть между командами. Живой нерв так не работает. Он говорит всё время и в разные стороны, даже когда человек спит.
Она положила карандаш поперёк левого листа.
– Её протез выдержит стенд. Человека может не выдержать.
Ло Цзюнь снял очки, подышал на стекло и не стал протирать.
– Вы это скажете семье?
– Я это уже сказала. Дважды.
– И что вам ответили?
– Что у госпожи Юнь подписанный протокол, а у меня чертёж, – сказала Синхэ. – Бумага против бумаги. Побеждает та, под которой стоит больше подписей.
Испытания Жобин провела через четыре дня, на девятнадцатый день от начала работы, в большой аудитории четвёртого этажа, при инженерах, при двух представителях семьи и при видеозаписи.
Кисть стояла на кронштейне под лампой, и программа гоняла её по кругу: сжать, разжать, повернуть, пауза. Счётчик циклов на экране щёлкал раз в четыре секунды. На сто пятидесятом цикле кисть подняла с подставки гирю, на сто восьмидесятом сжала динамометр, на двухсотом взяла стакан с водой и держала его на весу, пока представитель семьи не сказал, что достаточно.
Воду не разлили. Аплодировали стоя.
Ло Цзюнь хлопал вместе со всеми и смотрел не на кисть, а на счётчик.
– Двести циклов за тринадцать минут, – сказал он потом, в коридоре. – У неё между командами пауза в четыре секунды.
– Я знаю, – сказала Синхэ. – Я тоже смотрела на счётчик.
К вечеру Жобин потребовала назначить операцию, и назначили её на четверг.
Клиника семьи Си стояла на набережной – старый корпус в шесть этажей с магнолией во дворе и с деревянными перилами на лестницах, которые перекрашивали каждый год, не снимая старой краски. Синхэ приехала туда в четверг в семь утра, за два часа до операции, с алюминиевым кофром, и поднялась на пятый этаж, где старшую госпожу уже переодели в больничное.
Старуха сидела в кресле у окна, очень прямая, и левой рукой поправляла подколотый рукав, хотя поправлять его было незачем.
Патриарх Си Ган стоял рядом, обеими руками на набалдашнике трости.
Синхэ поставила кофр на стул и открыла его.
– Не подписывайте согласие сегодня, – сказала она. – Дайте мне двенадцать дней. Здесь та же кисть, но с другим центром.
– Сегодня двадцать первый день, – сказал патриарх. – Вы просили месяц.
– Значит, я прошу три дня сверх собственного срока.
– Вы понимаете, что этим сами закрываете наш уговор?
– Понимаю, – сказала Синхэ. – Считайте месяц проигранным сегодня, если вам так удобнее. Руку я всё равно доделаю.
Трость чуть слышно стукнула о линолеум.
– Зачем, если вы уже проиграли?
– Затем, что рука к нашему уговору отношения не имеет. Уговор был про мальчика.
– Вы говорите, что рука госпожи Юнь плохая? – спросил патриарх.
– Я говорю, что её проверяли на стенде. Стенд не потеет, не пугается и не спит. Ваш нерв – не стенд.
Старшая госпожа посмотрела на открытый кофр, на матовые пальцы, лежащие в чёрном поролоне, и надолго замолчала. За окном во дворе кто-то сгребал листья, и звук был железный, короткий, повторяющийся.
– Мне семьдесят три года, – сказала она наконец. – Я жду эту руку сорок один год. Каждый раз мне говорят: подождите ещё немного. В прошлый раз я ждала полтора года, и в конце мне показали фотографию чужого прибора.
– Двенадцать дней.
– Я подписала вчера вечером, – сказала старшая госпожа и опустила глаза. – Идите, госпожа Ся. Не стойте у меня над душой.
Синхэ закрыла кофр и вышла в коридор. Ей не позволили ни присутствовать при операции, ни находиться на этаже; она спустилась на четвёртый и села на скамью у лестницы, под настенными часами, поставив кофр между ботинок.
Оперировал Лу Ци – хирург, которого семья Си держала при доме и который три года подряд приезжал ко всем их праздникам с бокалом воды и скучающим лицом. Он умел вживлять электродную манжету на нервы предплечья: этому его учили полгода за границей.
Дверь операционной открылась в одиннадцать сорок, и вышла не каталка, а санитарка с пустым лотком.
В одиннадцать пятьдесят два наверху закричали.
Крик был короткий и высокий, потом оборвался, потом начался снова. По лестнице побежали, кто-то уронил штатив, и в проёме потянуло запахом, который ни с чем не спутаешь: горячий пластик и палёное.
Синхэ поднялась на пятый этаж вместе с двумя реаниматологами. В коридоре стояла Жобин, в халате и бахилах, с маской, спущенной на подбородок, и смотрела на дверь операционной так, будто дверь была виновата.
Корпус нейронного центра вздулся и лопнул по шву через шесть минут после того, как манжету подключили к нерву. Пластик прогорел изнутри и обжёг культю и предплечье. Кисть, отработавшую накануне двести чистых циклов, сняли с ремешков и положили в стальной лоток, где она ещё несколько минут потрескивала, остывая.
Открыть в читалке