Кисть так и осталась в стальном лотке на подоконнике в конце коридора: её вынесли из операционной и забыли, потому что в тот час было чем заняться и без неё. К трём часам пластик остыл. Корпус разошёлся не по краю, а вдоль верхнего шва, чёрной трещиной длиной в две ладони, и края трещины вывернуло наружу.
Синхэ стояла над лотком, не касаясь его. Ло Цзюнь держал очки в кулаке и в этот раз стоял не у двери.
– Ожог второй степени, местами третьей, – сказал он. – Культя и нижняя треть предплечья. Ей семьдесят три года.
Из ординаторской вышла Жобин. Халат она сняла, а бахилы забыла, и они шуршали по линолеуму на весь этаж.
– Все проверки пройдены, – сказала она. – Двести циклов при комиссии, при видеозаписи, при двух представителях семьи. Протокол подписан четырьмя людьми, и двое из них ваши.
– Я читала протокол, – сказала Синхэ.
– Тогда что вы делаете у моего лотка?
– Смотрю, где он лопнул.
В шесть вечера в ординаторской четвёртого этажа собрались те, кого удалось собрать: Ло Цзюнь с двумя инженерами, Лу Ци в мятой рубашке без халата, Мубай у окна и патриарх, который не сел. Лоток поставили на стол, на сложенную вчетверо простыню, и он оставил на ней мокрое кольцо.
Синхэ разложила рядом два чертежа, как их клали в переговорной: слева Жобин, справа свой.
– Узел один, – сказала она и накрыла ладонью прямоугольник на левом листе. – Нейронный центр, нижняя плата. Отвод тепла здесь общий с приводом запястья, через одну пластину. Пока приводы работают, пластина холодная: их поток её и остужает.
– Приводы работают всегда, – сказала Жобин.
– На стенде – да. Команда приходит раз в четыре секунды, кисть шевелится, пластина продувается. Живой нерв команд не даёт. Он даёт фон, и центр считает этот фон непрерывно, а приводы при этом стоят. Тепло идёт в ту же пластину, а снимать его нечем.
Ло Цзюнь надел очки.
– Сколько?
– Сто тридцать градусов к шестой минуте. Ваш корпус держит девяносто.
Лу Ци поднял голову от стола.
– Манжету я подключил в одиннадцать сорок шесть, – сказал он. – Закричала она в пятьдесят две.
Стало слышно, как за стеной набирают воду в раковину.
Ло Цзюнь пересчитал на обороте бланка, потом отдал бланк инженерам, и те ушли с ним к окну, к калькулятору. Считали двадцать минут. Один раз поспорили о площади пластины и взяли худший вариант, потому что худший всё равно давал сто двадцать.
– Сходится, – сказал Ло Цзюнь.
Патриарх повернулся к Жобин.
– Опровергайте.
– Мне нужен стенд, – сказала Жобин. – Термопара на центре, полный цикл, неделя.
– Неделя у вас была. – Трость один раз стукнула о линолеум. – Тогда исправьте. Скажите, что поменять, чтобы этого больше не случилось.
Жобин посмотрела на левый лист.
– Разнести отвод, – сказала она наконец.
– Как?
Она молчала. Ло Цзюнь смотрел в стол, инженеры – в бланк, а Мубай – в окно.
– Второй контур и отдельная пластина, – сказала Синхэ. – Пятьдесят граммов веса и одиннадцать дней работы. Я говорила это трижды, и трижды мне отвечали, что у меня чертёж, а у госпожи Юнь подписи.
Патриарх взял левый лист двумя пальцами, посмотрел и положил обратно.
– Даты в файлах я читать не умею, – сказал он. – Но я вижу, кто из вас знает, как эта рука устроена, а кто знает только, где она лежала.
Он опустил трость на пол и повернулся к Жобин всем телом, как поворачиваются к человеку, которого больше не собираются видеть.
– С сегодняшнего вечера вы не член этой семьи. Ни приёмная внучка, ни гостья. В дом на набережной и в дом за городом вас не приглашают.
Жобин поднялась на пятый этаж. Сиделка вышла из палаты в коридор и стала в дверях.
– Она не хочет вас видеть, – сказала сиделка.
Она повторила это ещё дважды, каждый раз тем же голосом, пока Жобин не ушла к лифту.
Патриарх нашёл Синхэ на площадке между четвёртым и пятым, где она застёгивала кофр.
– Утром в четверг вы объявили месяц проигранным, – сказал он.
– Объявила.
– Я тогда промолчал. Молчание в нашем доме за согласие не считают. – Он переставил трость на ступень ниже. – Вы просили тридцать дней. На двадцать первый принесли готовый узел, и мы вас не послушали. Проигрышем я это называть не стану.
– Мне нужно одиннадцать дней.
– Берите четырнадцать. Раньше её в операционную всё равно не пустят.
Синхэ защёлкнула вторую застёжку.
– А мальчик?
– Обещание семьи остаётся в силе, – сказал патриарх. – Когда рука встанет на плечо моей жены и она застегнёт ею верхнюю пуговицу, приезжайте за сыном. Я скажу это при всех, чтобы потом никто не вспомнил иначе.
Он сказал это при всех в тот же вечер, в холле первого этажа, при Мубае, при Ло Цзюне и при двух представителях семьи, которые сутки назад аплодировали стоя.
Оставалась одна трудность, о которой в клинике на набережной не знали. В городской больнице на снимках Синхэ второй месяц лежало небольшое спокойное образование, которое само не рассасывается. Дату Синхэ переносила дважды; в третий раз врач переносить не дала и вписала в направление ближайшую субботу. До субботы оставалось девять дней, до готовой руки – одиннадцать, и как свести эти два числа, Синхэ ещё не решила.
Знали об этом четверо: младший брат, приёмный отец, Мубай и врач, подписавшая направление.
Ся Чжи в тот вечер снял с лески последние листы, сложил их стопкой, придавил камнем с клумбы и ничего не спросил, потому что спрашивал уже дважды.
Открыть в читалке