Мубай позвонил в среду, в двенадцатом часу ночи, когда Синхэ снимала с лески высохшие за день распечатки.
– В пятницу мы обедаем, – сказал он. – Втроём.
– В субботу я уезжаю.
– Знаю. Потому и в пятницу.
– Кто третий?
– Тот, кто третий вечер спрашивает, помнит ли мама про рыбу без костей.
– Помню, – сказала Синхэ. – Пятница.
В пятницу утром она заехала в клинику на набережной. На пятый этаж её не пустили и в этот раз: перевязки шли по часам, старшая госпожа принимала только семью. Синхэ оставила на посту два листа с расчётом теплоотвода и пошла к лифту.
У лифта стояла женщина в больничном халате – худая, с мокрыми после душа волосами и пластиковым браслетом на запястье. Она придержала двери, потом извинилась дважды, хотя помешала ровно на секунду.
– Вам не в этот корпус, госпожа Ся, – сказала сестра из коридора. – Процедурная во втором.
Женщина кивнула и вышла.
Фамилия в городе была распространённая. Синхэ спустилась во двор и думать об этом перестала.
Под магнолией стояла машина с приоткрытой задней дверью. Синхэ села, положила сумку рядом и открыла телефон, чтобы написать, что выезжает.
Машина тронулась мягко и на первом же перекрёстке повернула не туда.
Водитель семьи Си возил её четвёртый месяц. Он держал в двери бутылку воды, ставил зеркало так, чтобы видеть пассажира целиком, и не курил в салоне никогда. У этого зеркало смотрело в потолок, в подстаканнике стоял пластиковый стакан с окурками, а на съезде с набережной он прибавил там, где все притормаживают.
Замки щёлкнули разом, все четыре.
Телефон лежал у неё в ладони экраном вниз. Передний пассажир смотрел вперёд, и Синхэ набрала Мубая одним движением большого пальца.
– Меня похитили.
Он обернулся на голос, на втором слове. Рука пошла между сиденьями, широко, ладонью вверх.
Синхэ вжалась в дверь и вынесла телефон в дальний угол, к стеклу, за предел его локтя. Он подтянулся выше, упёрся коленом в подлокотник и достал бы, но водитель на повороте бросил руль вправо, и переднего пассажира сложило обратно в кресло.
– Ровно держи, – сказал он.
– Держу.
За стеклом тянулись одинаковые бетонные заборы: ни вывески, ни номера, ни указателя. Называть было нечего, и Синхэ молчала: линия оставалась открытой, и этого хватало.
Он перелез коленом на сиденье и пошёл за телефоном второй раз, уже не спеша, как забирают вещь у ребёнка.
Машина нырнула под эстакаду. Полосы на экране погасли раньше, чем он дотянулся.
Аппарат он всё-таки вынул у неё из ладони, посмотрел на экран, опустил стекло и уронил телефон в бетонный лоток под эстакадой.
– Сорок одна секунда, – сказал он водителю. – Хватило на два слова.
Склад был пустой по-настоящему: брошенный грузовой терминал, ржавые рельсы у ворот, бетон в чёрных масляных пятнах, лопнувшие мешки цемента вдоль стены. Ворота закрыли снаружи – сначала засов, потом цепь. Цепь Синхэ слышала отчётливо.
В дальнем углу стояли две транспортные клетки, накрытые брезентом. Брезент сдёрнули с улицы, за верёвку, пропущенную в щель под воротами. За ту же верёвку подняли задвижки.
Ни ошейников, ни поводков в клетках не было. Тот, кто это готовил, рассчитывал не на заказное преступление, а на трагический несчастный случай.
Волкодавов не кормили несколько дней. Первый пошёл без лая, ровной рысью, как ходят по работе.
Куртку она успела намотать на левое предплечье в три оборота и эту руку отдала сама, потому что между рукой и горлом выбор ещё есть. Пёс взял предплечье и потянул вниз, к бетону. Синхэ не стала тянуть назад. Она пошла за ним, боком, мелким шагом, к стеллажу у стены, правой рукой нащупала стойку выше головы и повисла на ней всем весом.
Стеллаж пошёл медленно, потом сразу. Синхэ отпустила стойку, когда он прошёл половину, и упала к стене, в ту узкую полосу, которую он освобождал, падая. Пёс потянулся за ней и сделал те же полшага, и этих полшага хватило: он оказался там, где полка шла вниз.
Швеллер, два ящика с крепежом и четыре мешка цемента легли поперёк прохода, в ладони от её колена. Нижняя полка накрыла пса от лопаток до хвоста. Челюсти разжались не от боли, а от рывка: собаку дёрнуло вниз и назад, и рука вышла сама. Передние лапы у него работали, задние нет; он тянулся вперёд, скрёб когтями по бетону и продвигался на ладонь за раз.
Обрезок трубы лежал у мешков: полтора дюйма в поперечнике, длиной в локоть, с рваным краем на срезе. Синхэ подняла его правой рукой.
Второй пёс пошёл в обход стеллажа, вдоль стены, и она успела раньше. Угол между стеной и транспортной клеткой был шириной в плечи, и достать её там можно было только спереди.
Дальше начался счёт.
Она считала удары, потому что счёт мешал думать. Пёс работал короткими заходами: разгон в три шага, прыжок в грудь, отход. Синхэ держала трубу двумя руками у бедра и била не сверху, а снизу вверх, в челюсть, коротко, без замаха, потому что на замах в углу не было места. На седьмом ударе он захромал на переднюю лапу. На двенадцатом сменил сторону и стал заходить справа, где мешала клетка. На девятнадцатом достал её выше колена, и штанина пошла тёмным.
Левая рука отказала около сорока. Куртка на предплечье размоталась и повисла, пальцы перестали смыкаться на трубе, и Синхэ переложила её в правую, ближе к концу, чтобы держать одной. Одной выходило слабее и точнее.
Свет из щели под воротами лежал на бетоне узкой полосой. За то время, что она стояла в углу, полоса переползла с одного шва плиты на другой.
Пёс упал в третий раз и не встал. Он ещё дышал, бок у него ходил, и Синхэ не вышла из угла ни через минуту, ни через пять: она стояла с трубой у бедра и смотрела, как он дышит, пока бок не остановился.
Потом она пошла к стеллажу. Первый за это время продвинулся из-под полки метра на полтора и всё ещё скрёб когтями. Синхэ сделала то, что нужно было сделать, двумя ударами, вернулась в угол и села на бетон, прислонившись спиной к прутьям, потому что стоять больше не получалось.
Искали от последней точки. Звонок держался сорок одну секунду, и станция у эстакады накрывала четыре квартала брошенных терминалов; три стояли с распахнутыми воротами, на четвёртом висела цепь.
Первым до неё дошёл звук. Далеко хлопнула дверца, потом вторая, потом голос назвал номер, которого она не знала. Всё это ушло вбок и стихло. Синхэ отняла спину от прутьев и перестала дышать, чтобы слышать лучше.
Во второй раз машина встала близко. По железу снаружи провели чем-то твёрдым, сверху вниз, будто спрашивали, отзовётся ли.
Синхэ подняла трубу и ударила по прутьям клетки три раза, с паузами.
Снаружи замолчали. Потом заработал резак.
Цепь срезали снаружи. Ворота разошлись, в проём ударил белый день, и кричали в этом проёме уже люди.
Мубай нашёл её в углу. Она была в крови и оставалась жива; трубу она выпустила только со второго раза.
– Собак не выбрасывайте, – сказала она.
Открыть в читалке