Они вернулись на следующее утро, в начале восьмого, и въехали во двор так, будто заезжали к себе: три пикапа, девять человек, и последний не стал даже глушить мотор.
Старший вышел первым. Поверх бронежилета на нём была жёлтая футбольная майка с чужим номером на спине, на лбу сидели зеркальные очки, а в руке он держал сложенный вчетверо лист бумаги. Лист он предъявлял всем по очереди, держа на расстоянии вытянутой руки, и никому не давал в руки.
Вольф встал в дверях, заняв собой проём целиком. Али села на ступеньку крыльца и положила автомат поперёк колен, стволом в землю. Кэрн остался у навеса и очень внимательно смотрел на человека, который сидел за рулём ближнего пикапа.
– Дом продан, – сказал старший. – Здесь написано.
– Кем продан? – спросил Сэм.
– Тем, у кого он был.
– Он был у нашего учителя. Учитель ничего не подписывал.
– Учителя нет, – ответил старший и улыбнулся. – Нет человека – нет подписи. Есть бумага.
Он сложил лист и убрал в нагрудный карман. Потом достал складной нож и, разговаривая, стал чистить им ноготь на большом пальце – неторопливо, как чистят ногти на веранде собственного дома.
– Мы даём три дня, – сказал он. – Вещи выносите сами. Кто останется на четвёртый, тому вынесут.
– А если бумага фальшивая? – спросила Али, не поднимая головы.
– Тогда ты покажешь настоящую. – Старший наконец посмотрел на неё. – У тебя её нет. У меня есть.
Он оглядел двор: навес, верстак, разобранный мотоцикл, стену с фотографией, видной через открытую дверь. Считал он не вещи, а места, куда их можно поставить.
– Четверо, – сказал он, посчитав заодно и людей. – Было семеро. Плохой год.
Вольф шагнул из дверей вперёд, и старший поднял ладонь – не испуганно, а как поднимают руку на дорогу, останавливая грузовик.
– Не сегодня, – сказал он. – Сегодня я приехал говорить.
Потом развернулся, сел в пикап и уехал первым, а остальные восемь тронулись следом, не торопясь и не оглядываясь.
– «Серые Крысы», – сказал Кэрн, когда пыль осела. – Их так зовут в городе. Раньше они брали за проезд по южной дороге, теперь берут дома.
– Их девять? – спросила Синхэ.
– Сегодня девять. Всего больше. – Кэрн подобрал с земли гильзу от чьей-то сигареты и щёлкнул по ней ногтем. – Странно, что он приехал говорить. Обычно они не говорят.
Синхэ подумала, что это как раз не странно. Человек, у которого на руках подлинная бумага, приезжает с судебным исполнителем. Человек, у которого бумага чужая, приезжает с восемью стволами и даёт три дня, чтобы не пришлось объяснять, откуда она у него взялась.
Вслух она сказала другое:
– Он считал, куда поставит вещи. Дом ему обещали.
Через два дня приехали не крысы.
Три военных грузовика встали поперёк дороги, и солдаты вошли во двор без спешки, разворачиваясь в цепь, как на учении. Старший офицер не вышел из машины. Он опустил стекло, посмотрел на крыльцо и велел сложить оружие на землю.
Синхэ смотрела, как Вольф кладёт дробовик в пыль: медленно, стволом в сторону, не отрывая взгляда от офицера. Али положила автомат рядом и распрямилась первой.
Из дома начали выносить ящики и коробки. Выносили без злобы и без спешки, как выносят на погрузке: двое брались, третий придерживал дверь. Вынесли верстак, вынесли две канистры, вынесли сложенные под навесом инструменты, вынесли ящик с рациями, который Кэрн собирал два года. Фотографию сняли со стены и бросили сверху на этот ящик, стеклом вниз. Стекло хрустнуло коротко и негромко.
Али шагнула вперёд. Сэм молча взял её за локоть и не отпустил.
– Дом записан не на вас, – сказал офицер.
– Дом записан на нашего учителя, – ответил Сэм.
– Значит, пусть придёт ваш учитель.
– Он придёт, – сказал Сэм. – Вы уверены, что хотите этого?
Офицер посмотрел на него так, как смотрят на надпись на заборе, и перевёл взгляд дальше. Синхэ он заметил последней – невысокую женщину в чужой рубашке, с треснувшими часами на запястье – и спросил, кто она такая.
Сэм ответил раньше, чем она успела придумать что-нибудь правдоподобное:
– Сестра учителя.
Семейного сходства между женщиной из другой части света и пожилым человеком с прямой спиной не заметил никто. Но за её плечом стояли Али, Вольф и Кэрн, у которых на лицах было написано ровно одно намерение, и офицер решил не углубляться в родословные. Он поднял стекло.
Грузовики ушли около полудня. Соседи смотрели из-за заборов и не подходили: в этом городе давно научились определять, за кем приезжают три грузовика, и не путать это с недоразумением.
Пятеро остались на дороге среди ящиков. Кэрн сел на корточки, поднял фотографию и стал выбирать из рамы осколки – по одному, складывая их в ладонь.
Открыть в читалке