В общей комнате мошкара билась в лампу так часто, что тень от абажура дрожала на разложенной по столу карте. Али стояла над столом, не садясь. Она не садилась с той минуты, как на экране показали третью дверь.
– Сегодня, – сказала Али.
– Через два дня, – ответила Синхэ.
– Он там месяц. Ты видела цепь.
– Я видела цепь. Я видела и другое. – Синхэ развернула экран. – В ночь с воскресенья на понедельник у них меняется караульная рота. Приходят люди с другой базы, и первые сутки они не знают в лицо ни своих, ни чужих. Вот наряд, вот номер приказа, вот фамилия начальника штаба, который его подписал.
– А если он умрёт за эти два дня?
– Тогда я буду виновата, – сказала Синхэ. – Но сегодня вы войдёте вчетвером в лагерь, где триста человек знают друг друга по именам, и умрёте вы, а он останется на цепи.
– Значит, ты предлагаешь ждать, – сказала Али.
– Я предлагаю войти так, чтобы выйти. – Синхэ не повысила голоса. – В ночь смены нас не отличат от новых. Сегодня отличат на первом же посту, и отличит любой из трёхсот.
Спорили сорок минут. Победил не Сэм, сказавший за всё это время два слова, и не Синхэ, а журнал нарядов на экране, где чёрным по белому стояло воскресенье.
Али села.
– Два дня, – сказала она. – Если он умрёт за эти два дня, я тебе не прощу.
– Знаю.
Два дня прошли хуже, чем прошёл бы штурм.
В штурме человек занят. В ожидании он занят только собой, и это оказалось значительно тяжелее.
Кэрн разложил на краю стола две рации, обе мёртвые, и разбирал их на развёрнутой газете, складывая винты в жестяную крышку от банки. Дважды за ночь он ронял отвёртку и оба раза ловил её коленом, чтобы не звякнула.
– Ты их чинишь или разбираешь? – спросила Али на второй раз.
– Я их знакомлю, – сказал Кэрн.
– Из двух будет одна, – сказал он часам к пяти. – Заберу антенну у той, которую помяли.
– Сколько она возьмёт?
– Три километра. Если между нами не встанет холм.
– Холма не будет, – сказала Синхэ, не поднимая головы от экрана. – Там равнина и одна вышка.
К обеду он собрал одну и ушёл с ней за сарай. Вторую оставил на столе, и Синхэ придвинула её к себе.
– Проверка, – сказал Кэрн из динамика ровным голосом диспетчера. – Один. Два. Три.
– Слышу.
– Отхожу.
Он уходил и возвращался полчаса, и всё это время в комнате стоял его голос, называвший числа. На двух километрах числа были чистые. На третьем между ними зашёл шум: сначала по краю, потом поверх. Кэрн сказал «четыре», а Синхэ услышала «…ты».
– Повтори.
– Четыре, – сказал шум.
Он вернулся, сел к газете и разобрал рацию снова.
В четвёртом часу второй ночи Али вошла в комнату босиком и остановилась за спинкой стула. В тёмном углу экрана Синхэ видела её отражение – плечо и половину лица. Али смотрела на кадр с коридором минуту, может, две, потом положила ладонь на спинку стула, отняла и вышла. Она не спросила ничего.
На следующую ночь она пришла в тот же час, и Синхэ поймала себя на том, что держит нужное окно открытым заранее.
Спала Али часа по два. Когда Вольф уронил во дворе пустую канистру, она была на крыльце раньше, чем канистра докатилась до стены.
Лагерь Синхэ учила вслух, потому что вслух запоминается быстрее. Сэм сидел напротив с огрызком карандаша и записывал за ней на обороте карты.
– Хлеб привозят в шесть сорок. Ворота держат открытыми четыре минуты, пока разгружают. Записал?
– Четыре, – сказал Сэм.
– Машины на ночь ставят в два ряда у забора. Задний ряд не тронется, пока не выедет передний.
– А свет в третьем окне слева от штаба?
– Горит до половины второго. – Синхэ поставила на карте крестик. – Дежурный сидит в первом. Этот работает по ночам и не хочет, чтобы это видели.
– Кто он?
– Пока не знаю. Знаю, что он не выходит курить.
Раз в час она возвращалась к камере в коридоре и смотрела на человека у стены. За двое суток он поменял положение четыре раза.
Открыть в читалке