На второй день выехали на южную дорогу, и Синхэ поехала сама: фотографию для пропуска делают не так, как фотографию на память.
Лотки с бензином стояли у восемнадцатого километра. Бензин разливали в пивные бутылки и затыкали газетой, а цену показывали на пальцах, потому что торговались через дорогу и перекрикивать грузовики было накладно. Вольф торговался за две канистры уже сорок минут и получал от этого удовольствие.
Военный пикап встал у лотков в начале второго. Четверо, нашивки чужой части, борт в белой пыли не здешнего цвета. Рота шла на смену с запасом в сутки.
Синхэ опустила стекло на ладонь и больше не двигалась.
Сэм взял пустую канистру и пошёл к ним походкой человека, которому досадно.
– Тут не берите, – сказал он. – Разбавляют.
Старший обернулся не сразу.
– А где не разбавляют?
– За лотками сарай. Там из бочки, при тебе наливают. – Сэм качнул канистрой. – И на четверть дешевле. Только берут всё сразу, по одной не отпускают.
– Сколько всё?
– Четыре канистры.
Старший посмотрел на пикап, потом на солнце, которое стояло так, что стоять под ним ещё сорок минут не хотелось никому.
– Двое, – сказал он. – Посмотрим.
Двое пошли смотреть. Двое оставшихся постояли у борта, поглядели друг на друга и пошли следом: вчетвером у дороги стоять скучно.
Вольф отдал торговцу деньги за две канистры, которые ему были не нужны, и двинулся за ними, отставая на десять шагов.
Из сарая не вышел никто.
Синхэ считала не время, а звуки. Их оказалось немного: один короткий, будто на бетон уронили доску, и после него ничего. Торговец у лотков не обернулся вовсе; он пересчитывал бутылки и сбился один раз.
Первым вышел Вольф. Он нёс обе канистры, за которые заплатил, и нёс их так же ровно, как нёс к сараю, – и по одному этому было видно, что внутри всё кончилось быстро. Он поставил канистры в багажник, вытер руки о штаны выше колена и только потом посмотрел в сторону машины.
Синхэ кивнула ему через стекло. Он кивнул в ответ и пошёл обратно.
Сэм принёс телефон и присел на корточки у открытой двери машины. Синхэ просмотрела снимки по одному и второй вернула.
– Тень на пол-лица, – сказала она. – Переснимите у стены, лицом к свету. И пусть не улыбается: в пропусках не улыбаются.
– Он и не улыбается.
– Он щурится. На пропуске это читается как улыбка.
Сэм ушёл и вернулся через семь минут. На новом снимке человек стоял у побелённой стены, лицом к солнцу, и щурился ровно так же.
– Тень ушла, – сказал Сэм.
– Тень ушла, – согласилась Синхэ и оставила снимок.
Пропуск подделывают не по лицу. Лицо на нём и должно быть плохим: хороший портрет в документе как раз и вызывает вопросы.
Форму сняли со всех четверых. Сэму досталась сержантская, потому что только сержант был с ним одного роста; остальные три комплекта Вольф сложил в багажник, не разбирая, – размеры пригодились бы позже, а перебирать чужие карманы у дороги было некогда.
Самих заперли в сарае, с водой и без обуви. Обувь Али забрала отдельно и отдельно же велела вынуть шнурки, хотя дверь запирали снаружи на брус. Хватиться четверых было некому: их рота входила в лагерь только в ночь на понедельник, а до понедельника оставалось тридцать часов.
Синхэ в сарай не пошла. Она стояла у машины, смотрела на лотки и считала бутылки вместе с торговцем, потому что считать было лучше, чем не считать.
Документы четверых легли на капот в ряд. Синхэ разложила их по датам выдачи и сразу отложила два: у одного срок кончался в среду, у второго стояла отметка о переводе, которой не было у остальных.
– Эти не берём, – сказала она. – На въезде смотрят не в лицо, а в дату.
– А что берём?
– Вот этот. – Синхэ подвинула сержантский. – И вот этот, потому что он мятый. Мятый документ проверяют хуже: человек, который носит бумагу в заднем кармане, выглядит как человек, которому нечего прятать.
Али взяла сержантскую куртку за плечи, вывернула и посмотрела шов у воротника. Нашивку с него спарывали: нитка осталась другого цвета. Она подцепила её ногтем и вытянула до конца.
– Теперь ничья, – сказала она и отдала куртку Сэму.
Открыть в читалке