Под брезентом посерело. Ночь кончалась, и вторая рация на ящике молчала так, как молчит рация, которую некому взять.
Синхэ вставила запасной аккумулятор, вытерла о джинсы мокрые ладони и открыла общий диск гарнизона.
Папки на нём были названы датами вместо слов. Человек, который называет папку словом, боится забыть; человек, который называет её датой, ведёт учёт.
Первая накладная не сказала ей ничего. «Медицинский груз», двадцатое марта, вес, две подписи. Вторая была та же самая, только пятое апреля. Синхэ открыла третью, седьмую, десятую, а потом перестала открывать по одной: выстроила все по дате и получила гребёнку – двадцатое, пятое, двадцатое, пятое, четыре года без пропуска.
Те самые числа, которые трое суток назад назвал ей человек в жёлтой майке.
Синхэ отняла руки от клавиатуры и с полминуты сидела, глядя на серый край брезента.
Дальше пошло быстрее. Фотографии с приёмки: ящики, весы, человек с планшетом, вечно попадающий в кадр спиной, – снимали их не для памяти, а для отчёта перед партнёрами. Список из одиннадцати имён, шесть из которых носили погоны соседних стран.
Папка «Резерв» открылась последней. Сканы паспортов, расписки, даты. Синхэ прошла её всю, ища прямую спину и не находя, и только на втором проходе поняла, что ищет не там: в «Резерве» генерал держал людей, которых можно будет однажды предъявить кому-нибудь выше себя. Учитель лежал в другой папке. В той, где в графе оснований стояли координаты.
В шесть утра Синхэ позвонила в лагерь по внутреннему номеру и попросила соединить с генералом. Женщина, звонящая по внутренней линии, вызывает у дежурного меньше вопросов, чем незнакомый мужчина, а в шесть утра их не возникает вовсе.
Дежурный переспросил один раз, кого именно, и щёлкнул переключателем. В трубке пошёл длинный гудок, потом второй, потом стало слышно, как в чьей-то комнате работает вентилятор.
Баррон взял трубку не сразу и заговорил так, как говорят с диспетчером аэропорта: устало и сверху.
– Вы отпустите пятерых, – сказала Синхэ.
– Женщина, вы вообще понимаете, куда вы звоните?
– Я звоню на аппарат, который стоит у вас на втором столе слева. На первом лежит зелёная папка с накладными за март. Она открыта на третьем листе, потому что вчера вечером вы её не дочитали.
Пауза длилась ровно столько, сколько нужно человеку, чтобы посмотреть налево, а потом направо.
– Блеф, – сказал Баррон.
Синхэ отправила три фотографии на его же служебную почту и подождала, пока он их откроет. Она видела на экране, как он их открывает: почтовая программа была той же, что и всё остальное.
– Теперь даты, – сказала она. – Двенадцатое февраля. Пятое марта. Двадцатое марта. Второе апреля. Хотите имена?
– Не надо.
– Я всё-таки назову два.
На втором имени он перестал дышать в трубку.
– Чего вы хотите?
– Пятерых. У ворот. Через сорок минут. Живых и на ногах, кроме одного, которого понесут.
– А если я подниму гарнизон?
– Поднимайте, – сказала Синхэ. – В восемь утра эти файлы уйдут в три редакции и в штаб округа. Гарнизон вам не поможет. Пятеро – помогут.
Она положила трубку и только тогда заметила, что всё это время держалась левой рукой за борт кузова так, что ладонь отпечаталась на пыли.
Потом она сдёрнула брезент. Под него сразу пошёл рассветный воздух, холодный после ночной духоты, и мошка исчезла, будто её выключили. Трое нанятых, спавших по очереди в кабинах, поднялись без вопросов: за ночь они привыкли, что женщина в кузове говорит редко и по делу. Из восьми людей Сэма при ней были эти трое, остальные пятеро сторожили дом.
– Обе машины к воротам, – сказала Синхэ. – Я во второй. Пикап идёт последним и держит двести метров.
Три километра грунтовки вдоль сухого кювета заняли восемь минут. Ноутбук она держала на коленях открытым: закрыть его значило потерять картинку, а картинка была единственным, что у неё оставалось.
Ворота гарнизона стояли на двух бетонных тумбах, и шлагбаум был поднят заранее – кто-то распорядился поднять его и уйти, чтобы при этом не присутствовать. Машины встали в тридцати метрах, поперёк дороги, и моторов не заглушили.
Их вывели через пятьдесят минут после звонка, и сорок из этих пятидесяти Синхэ смотрела на пустой квадрат ворот, запретив себе моргать чаще необходимого. Потом в кадре появились люди. Она сосчитала: Сэм, Вольф, Али, Кэрн – и пятый, которого несли на сцепленных руках. У самых ворот Али подняла голову и посмотрела прямо в объектив на столбе, коротко, как смотрят на человека, а не на железо.
Синхэ закрыла крышку и вышла из машины.
Вблизи всё было медленнее, чем на экране. Вольф и Сэм несли старика на сцепленных руках, и несли не как носилки, а как несут то, что нельзя уронить: короткими шагами, сверяясь друг с другом на каждом шагу.
Чарли уложили на заднее сиденье первой машины, боком, потому что сидеть без опоры он не мог. Синхэ увидела его вблизи впервые. Он был лёгкий – это было видно по тому, как его несли, – и на левом запястье у него шёл ровный круг стёртой кожи, похожий на след от браслета. Лицо ему кто-то успел вытереть по дороге. Вытерли не всё.
– Учитель, – сказала Али и присела на корточки у открытой двери. – Мы здесь.
Старик открыл глаза не сразу и не сразу нашёл, куда смотреть.
– Вода, – сказал он.
Кэрн отдал флягу и придержал ему затылок. Пил Чарли долго и мелкими глотками, на третьем закашлялся, и Кэрн ждал, не убирая руки. Правая кисть у Кэрна была замотана полосой от рубашки: ночью сорвались кусачки, а замотать до этой минуты было некогда.
Сэм подошёл к Синхэ и остановился в двух шагах. Стоял он криво, вполоборота, оберегая левую лопатку, и дышал неглубоко.
– Ты им звонила, – сказал он. Это был не вопрос.
– Звонила.
– Что ты отдала?
– Ничего. – Синхэ смотрела мимо него, на поднятый шлагбаум. – Я показала, что у меня есть, и назвала два имени.
Сэм подумал над этим ровно столько, сколько думает человек, пролежавший полночи лицом в бетон, и кивнул.
Али подошла последней и не сразу повернулась к воротам спиной.
– Ты сказала: войти так, чтобы выйти, – проговорила она.
– Вышли.
– Вышли. – Али посмотрела на неё так, как смотрят на человека, которого пересчитывают заново. – Больше я с тобой не спорю.
Открыть в читалке