В столице страны R стояло сорок два градуса, и жар шёл не сверху, а от бетона, снизу, сквозь подошвы.
К трапу подали красную дорожку. Она была короткая, метров восемь, и лежала криво: её раскатывали в спешке, углом к самолёту, и один край успел завернуться.
У конца дорожки стояли одиннадцать чёрных машин и человек в светлом костюме без единой складки, несмотря на жару.
– Госпожа Ся Синхэ, – сказал он и поклонился ровно на ту глубину, на какую кланяются гостю, которого рады видеть, но не боятся.
Ему было около тридцати. Лицо гладкое, руки узкие, с длинными пальцами, и на правом запястье – часы, которые он поправлял каждые две-три минуты, поворачивая циферблат к себе.
– Хэлань Ци, – представился он. – Наша семья содержит в этой стране приюты и две больницы. Я узнал о вашем прилёте вчера вечером и не мог не приехать сам.
Никто не сообщал о прилёте. Вылет оформляли через частный терминал, а список пассажиров ушёл в местную службу за девять часов до посадки.
– Вы очень внимательны, – сказала Синхэ.
– Я читаю новости, – улыбнулся он. – Ваша семья не бывает у нас проездом.
До города ехали пятьдесят минут по шоссе, которое здесь называли новым, хотя ему было двенадцать лет. Слева тянулись плантации, справа – склады с жестяными крышами. На четвёртом километре стоял щит: дети в одинаковых голубых рубашках сидели за партами, а над ними шла надпись в две строки, и половину надписи занимала фамилия семьи.
Такие щиты попались ещё дважды. На одном была больница, на другом – спортивный зал с новой крышей.
– У них тут вместо государства благотворительность, – сказала Али, глядя в окно.
Машины шли колонной и на трёх перекрёстках прошли на красный. Полицейский на втором перекрёстке отвернулся заранее, за несколько секунд до того, как колонна поравнялась с ним.
Отель занимал берег небольшой бухты, и им отдали весь верхний этаж – шесть комнат, из которых нужны были три. В гостиной стояли орхидеи в двух кадках, на столе – корзина с фруктами и карточка от руки. В ванной лежали халаты с вышитой монограммой отеля, а на балконе, под навесом, накрыли завтрак на восьмерых.
Вольф обошёл этаж прежде, чем внесли чемоданы, и вернулся с двумя находками: пожарная лестница выводила на крышу, а дверь на крышу открывалась снаружи.
Хэлань Ци поднялся к ним через сорок минут, уже переодетый.
– Скажите, что вам нужно, – сказал он. – Всё, что в моих силах.
– Архив приюта за один год. – Синхэ назвала год. – Списки поступивших, акты передачи, фотографии, если снимали.
Он кивнул раньше, чем она договорила.
– Разумеется. Хотя, боюсь, будет разочарование. У нас дважды был потоп в подвале, потом переезд… Бумаги того времени сохранились плохо.
– Насколько плохо?
– Я уточню у управляющего. – Часы повернулись к нему циферблатом. – Но, госпожа Ся, есть способ быстрее. Дайте мне сутки, и о вашей просьбе узнает вся страна.
– Каким образом?
– Телевидение. У нас три канала, и все три меня примут. Мы объявим поиск и назначим награду. Женщину вашего возраста… простите, женщину возраста вашей матери в этой стране помнят десятки тысяч людей. Кто-нибудь да отзовётся.
Он говорил быстро и с явным удовольствием и уже смотрел, какое впечатление производит.
– И ещё, – сказала Синхэ. – Я хотела бы увидеть сам приют.
– Конечно. – Он подумал ровно секунду. – У нас сейчас карантин по кори, детей держат по корпусам. Через две недели, самое позднее через три, я лично вас провожу и покажу всё.
– Три недели.
– Дети, госпожа Ся, – развёл он руками. – С ними не спорят.
Синхэ поблагодарила его, проводила до лифта и вернулась в гостиную.
Али закрыла балконную дверь.
– Он согласился на всё, – сказала она.
– Он согласился на телевидение. Про архив он сказал, что уточнит у управляющего.
Синхэ подвинула к себе корзину с фруктами и вынула карточку.
– Человек, которому нечего прятать, отвечает по порядку. Он начинает с того, о чём его спросили. – Она положила карточку обратно. – Этот начал с того, о чём его не спрашивали.
Обращение показали на следующий вечер, в главном выпуске.
Хэлань Ци сидел вполоборота к камере, в студии с синим задником, и говорил ровно четыре минуты. Он говорил о долге перед соотечественниками, о семье, потерявшей дочь много лет назад, о том, что его собственный дом всегда был домом для сирот. На экране появился портрет: женщина лет пятидесяти, восстановленный по описанию, с мягким овалом лица и высоким лбом.
Внизу шла бегущая строка с суммой награды. Сумма была такая, что в этой стране на неё покупали дом.
– Ну вот, – сказал Сэм. – Теперь придут все.
– Придут все, – согласилась Синхэ. – Это и есть смысл.
Она смотрела не на портрет и не на строку. Она смотрела на левый нижний угол экрана, где над плечом ведущего висел логотип канала, и считала: обращение поставили в главный выпуск через сутки после её просьбы, значит, эфир держали наготове заранее.
Открыть в читалке