Под приём отдали малый конференц-зал отеля: длинный стол, восемь стульев вдоль стены, графин с водой и картонный номерок на двери. Кэрн поставил у входа две камеры и вывел картинку на ноутбук в соседнюю комнату, где сидели Синхэ и Али.
За три дня в зал вошли двадцать два человека.
Первой пришла женщина семидесяти лет, которая честно сказала, что ей семьдесят, что дочерей у неё нет и никогда не было, но что она узнала на портрете свою двоюродную сестру, умершую в прошлом году. Её выслушали до конца и дали денег на такси.
Дальше стало хуже.
Пришли две девушки, одна за другой, обе двадцати с небольшим лет, обе назвались той самой пропавшей женщиной и обе объяснили молодость тем, что в приюте им когда-то дали лекарство. Пришёл мужчина лет сорока в чистой рубашке и с папкой документов, из которых следовало, что он сын разыскиваемой; в папке лежали три справки, и все три были выданы одним и тем же учреждением в один день.
Пришла женщина, которая заплакала на пороге и плакала двенадцать минут, и это была честная работа: она плакала так, что Али отвернулась к стене.
Двадцать второй вошла женщина лет сорока пяти в сиреневой блузке, тщательно отглаженной по обшлагам. Она села, поставила сумку на колени и заговорила прежде, чем её спросили.
Она помнила приют. Она помнила спальню на двадцать четыре кровати и окно в торце, забранное решёткой изнутри, а не снаружи. Она помнила запах хлорки по вторникам и четвергам, потому что мыли полы по вторникам и четвергам. Она помнила, что суп разливали половником с длинной ручкой и что за добавкой подходили с левой стороны.
Она говорила подробно, ровно и с той крохотной задержкой перед каждой деталью, с какой человек вспоминает не событие, а строчку.
– Как вас будили? – спросил Вольф.
Он стоял у двери и до этой минуты не сказал ни слова.
Женщина повернулась к нему.
– Звонок, – сказала она. – Электрический звонок над дверью.
– Во сколько?
– В шесть.
– Кто вставал первым?
– Все вставали.
Вольф отошёл от двери, сел напротив неё и положил обе руки на стол.
– В доме, где я вырос, первыми всегда вставали двое, – сказал он. – Их назначали накануне, и они таскали бельё. Такое назначение помнят всю жизнь, потому что его боятся. – Он помолчал. – Вы не знаете, кто вставал первым, потому что вы там не жили.
Женщина открыла сумку, закрыла её и снова открыла.
Потом она сказала совсем другим голосом, ниже и быстрее, что у неё двое детей, что старший учится в столице и что за первый семестр не заплачено. Она не просила прощения. Она объясняла бухгалтерию.
Синхэ вышла к ней в зал.
– Половник и хлорка – откуда?
– От соседки, – сказала женщина. – Она там росла. Она сама хотела прийти, только у неё ноги.
– Как её зовут?
Женщина назвала имя и адрес, и Али записала.
Соседку нашли в тот же вечер, в двух кварталах от рынка, в доме с общим двором и верёвками поперёк него. Ей было шестьдесят два года, она действительно провела в приюте одиннадцать лет и действительно не могла ходить дальше двора. О пропавшей она ничего не знала: её выпустили за десять лет до того года, который интересовал Синхэ.
Зато она сказала другое, между делом, наливая воду в чайник.
Их выпускали не всех. Каждую весну приезжал автобус – синий, с закрашенными нижними стёклами, – и часть детей увозили не в семьи, а «на учёбу». Провожать не разрешали. Уехавшие не писали.
– А кто уезжал? – спросила Синхэ.
– Умные, – сказала старуха. – Кто быстро считал.
Она поставила чайник и вытерла руки о фартук.
– У нас раз в месяц приходил доктор и раздавал задачки. Не уроки, а задачки на бумажке, отдельно от учителей. Кто решал, тому в тот день давали мясо. – Она усмехнулась, показав отсутствующий зуб. – Я решала плохо. Меня, значит, оставили.
– Вы жалели?
Старуха посмотрела на неё с удивлением.
– Я двадцать лет жалела. А потом одна девочка вернулась.
Она вернулась через четыре года после автобуса, зимой, и просидела во дворе приюта до темноты, потому что внутрь её не пустили. Говорила она мало и странно: путала имена воспитательниц, не помнила спальню, зато знала наизусть расписание автобусов города, в котором никогда не была. Через два дня за ней приехали и увезли обратно.
– Как её звали?
– Ли, – сказала старуха. – У нас половина Ли.
Список закрыли на двадцать втором номере. Кэрн снял камеры, Али унесла графин, Сэм спустился вниз узнать про купание в море и вернулся с новостью, что пляж при отеле закрыт на ремонт третий год.
Телефон зазвонил в половине первого ночи. Номер был местный, но голос – из дома.
– Это И Чэнь, – сказал голос. – Не бросайте трубку. Я в этой стране уже одиннадцать дней.
Открыть в читалке