Встретились в мастерской по ремонту кондиционеров на окраине, в квартале, где улицы кончались раньше, чем нумерация домов. И Чэнь снял её на месяц вперёд наличными и спал тут же, на раскладушке между стеллажами с решётками и вентиляторами.
Он похудел ещё сильнее, чем в прошлый раз, и ногти обгрыз до мяса на обеих руках.
– Я нашёл шесть фамилий, – сказал он, включая ноутбук. – Тогда, в фуд-корте. Теперь у меня двадцать одна.
На экране была таблица. Слева – люди, исчезнувшие из города А и ещё четырёх городов Хуа Ся за одиннадцать лет. Справа – годы, места рождения, учебные заведения. Половина правого столбца была одинаковой.
– Приют Хэлань, – сказал И Чэнь. – Не все. Но девять из двадцати одного точно, и ещё четверо – по косвенным. Мой отец в том числе.
Он остановил взгляд на её лице.
– Ваша мать была сиротой?
– Была.
– Из этой страны?
– Она не говорила откуда.
– Возраст?
Синхэ назвала.
И Чэнь долго молчал, потом развернул к ней ноутбук и перелистнул на телевизионный портрет, снятый с эфира.
– Тогда получается глупость, – сказал он. – Вы ищете дочь семьи Шэнь. Её увезли в приют Хэлань. Вы ищете свою мать. Она выросла в приюте Хэлань. Один год, одна страна, один дом.
– Это проверяется, – сказала Синхэ.
Образец старейшины Шэнь лежал у неё в холодильнике мастерской, в запаянном пакете, с той самой недели, когда оформляли бумаги. Она отправила его через шестого человека из списка Мубая – того, который вывозил из страны без документов, – и лаборатория в Хуа Ся приняла материал в работу на четвёртый день.
Ждать нужно было неделю. И Чэнь ждать не собирался.
– Я одиннадцать дней сижу на холме над приютом, – сказал он. – Смотрите.
Он открыл три файла подряд. Съёмка была плохая, с руки, через дешёвую оптику: серые прямоугольники корпусов, фонарь над воротами, шлагбаум. На всех трёх записях в кадр выезжал белый фургон без надписей. Время в углу: два сорок, два тридцать восемь, два сорок пять.
– Три ночи из одиннадцати, – сказал И Чэнь. – Идёт на юго-восток. Через шесть километров – крематорий. Обратно пустой, я проверял по просадке.
Синхэ придвинула к себе второй ноутбук.
Спутник над этой широтой проходил дважды в сутки, и один из проходов приходился на три часа ночи. Доступ к архиву снимков продавали коммерческие операторы, а доступ к живому каналу не продавали никому; она вошла туда, куда её не звали, через шлюз сервисного обслуживания и оставила себе сорок минут.
Ночь была лунная, и двор приюта лежал на экране весь: полоса асфальта, четыре корпуса, котельная, ворота.
В два тридцать одну открылась дверь хозяйственного корпуса.
Вынесли ящик. Его несли четверо, по двое с каждой стороны, и несли неровно, перехватываясь: длинный дощатый ящик метра полтора, сколоченный наспех, светлее асфальта. Один из несущих оступился, и угол ящика ударился о бетонную ступень.
Ящик дёрнулся.
Не от удара. Изнутри, коротким рывком, снизу вверх, так что двое несущих присели.
Кэрн, стоявший за плечом Синхэ, тихо выругался.
Ящик поставили в фургон и закрыли двери. Фургон выехал за ворота в два сорок две.
Синхэ вырезала девяносто секунд записи, наложила координаты, время и марку машины и отправила четыре письма: в дежурную часть городской полиции, в две редакции и на телеканал, который два дня назад показывал обращение о пропавшей женщине. Подписи не было. Обратный адрес жил одиннадцать минут.
Кэрн поймал полицейскую волну на третьей частоте, и в мастерской стало очень тихо. Али села на пол у стены, спиной к стеллажу. Сэм стоял в дверях и не входил.
Первые двадцать минут в эфире не было ничего, кроме диспетчера и двух патрулей, обсуждавших пьяного на автовокзале.
Синхэ считала километры по карте. Шесть километров ночной дороги – это восемь минут хода. Восемь минут прошли, потом ещё девять, и на карте фургон должен был уже стоять у ворот крематория.
Дальше слушали.
Патруль встал на выезде из промзоны, на шестом километре, и остановил фургон в три часа четыре минуты. Водитель показал накладную на вывоз медицинских отходов. Ему велели открыть.
В эфире было слышно, как отходит задвижка. Потом – как отрывают доски: три раза, с паузами, потому что гвозди были длинные.
Потом голос патрульного, слишком громкий для рации, попросил скорую и попросил её дважды.
Девочке было девять лет. Её вынули из ящика на обочине, при свете фар, и она была жива.
В больнице она пролежала под капельницей до утра. Врач, вышедший к журналистам в семь, сказал, что у ребёнка тяжёлое воспаление лёгких, обезвоживание и следы препарата, которым в этой стране усыпляют перед операцией. Он сказал ещё, что девочка в сознании и что она помнит, как её несли.
Больше он ничего не сказал, потому что его увели.
К полудню запись показали все три канала. К вечеру у ворот приюта стояли восемь машин с антеннами, и семья Хэлань впервые за двадцать лет объясняла стране, что происходит в её доме.
Открыть в читалке