Лаборатория позвонила в четыре утра по местному времени, потому что в Хуа Ся было девять и там уже давно работали.
Заведующий говорил как человек, который не любит, когда его цифры пересказывают своими словами, и потому продиктовал всё: количество совпавших локусов, вероятность родства первой степени через поколение, номер протокола, фамилию второго проверяющего.
– Проще: он вам дед, – сказал он под конец. – Настоящий.
Синхэ поблагодарила, положила телефон на стол и просидела так минут пять, глядя на кондиционерные решётки на стеллажах напротив.
Мать была той самой девочкой, которую вынесли из родильного отделения на третьи сутки и оформили за границу с печатями и актами.
Домой она полетела через два дня. Такое не сообщают по телефону.
Банкет объявили за неделю до её прилёта, и это было первое, что она увидела в новостях в аэропорту: зал на сто двадцать человек, день рождения Тун Янь, и хозяйка вечера – Чуй Ин, племянница президента страны R, приехавшая в Хуа Ся с торговой делегацией и решившая, что у неё здесь есть друзья.
Приглашение доставили Синхэ на второй день, курьером, с открыткой от руки.
– Не ходи, – сказал Мубай.
– Пойду.
Зал был в новом крыле отеля на набережной: пол из чёрного полированного камня, восемь колонн, живая музыка на возвышении и лёд в форме журавля посреди стола. Журавль подтаивал, и под ним поставили серебряный поддон, который дважды за вечер меняли.
Гостей собралось около ста двадцати, и половина из них приехала посмотреть.
Хозяйка встретила Синхэ у входа сама. Ей было лет тридцать пять, она была выше почти всех женщин в зале и здоровалась, чуть наклоняя голову набок.
– Я так рада, что вы пришли, – сказала она по-английски и тут же перешла на язык Хуа Ся, выученный хорошо, но с той твёрдостью в согласных, которая выдаёт взрослое обучение. – В нашей стране вас принимали. Позвольте принять вас и здесь.
– Вы давно приехали?
– Три недели. – Она улыбнулась. – Торговая делегация. Скучные люди, скучные бумаги. Мне нужен был живой вечер.
Тун Янь была в белом. Шэнь Жу стояла рядом с ней, и обе держались так, как держатся люди, отрепетировавшие вечер заранее.
Первый час прошёл спокойно. Подавали холодные закуски, музыканты играли негромко, и никто не подходил к Синхэ дольше чем на минуту. Потом музыка стихла, и Тун Янь взяла микрофон, чтобы поблагодарить гостей, и от благодарностей перешла к семье.
Она говорила, что все ошибаются. Что она была наказана и приняла наказание. Что ей девятнадцать лет и что дом, в котором она выросла, теперь для неё закрыт.
Шэнь Жу добавила, что просит только одного: чтобы её выслушали старшие.
Старейшина Шэнь сидел за вторым столом и не поднял головы.
– Раньше нас слушали, – сказала Тун Янь в микрофон, и голос у неё поднялся. – Пока в доме не появилась женщина со стороны. Названая внучка. Дед отказался от родной крови ради чужой. Я не знаю, чем его взяли. Я знаю, что до неё такого не было.
По залу пошёл тот особый шум, который поднимается, когда сто двадцать человек одновременно решают не смотреть в одну сторону.
Синхэ поставила бокал на стол.
Она ждала этой фразы весь вечер и дала ей отзвучать целиком, до последнего слова, при всех микрофонах и всех телефонах.
Потом взяла у распорядителя второй микрофон.
– Вы правы в одном, – сказала она. – Я не названая внучка.
Тун Янь успела улыбнуться.
– Я родная.
Она положила на стол папку и открыла её так, чтобы страницы легли под свет.
Протокол лаборатории. Номер, дата, две подписи. Заключение о родстве первой степени через поколение между Ся Синхэ и старейшиной семьи Шэнь.
– Двадцать три года назад из родильного отделения вынесли двух девочек, – сказала Синхэ в микрофон. – Одну положили в чужую кроватку. Вторую оформили за границу через благотворительную организацию. Вторая – моя мать.
Чуй Ин, стоявшая у колонны с бокалом, поставила бокал на поднос проходившего мимо официанта, и это было единственное её движение за весь вечер.
Тун Янь всё ещё держала микрофон. Она посмотрела на папку, потом на Шэнь Жу, потом снова на папку, и микрофон в её руке качнулся вниз, к самому полу, продолжая работать: в динамиках стало слышно, как шуршит её платье.
Кто-то в третьем ряду столов начал фотографировать протокол.
Старейшина Шэнь встал из-за второго стола. Он шёл через зал долго, потому что зал был большой, а он не позволил себя вести.
Он взял папку, прочитал верхнюю строку и не стал читать остальные.
– Двадцать три года, – сказал он в микрофон, который у него никто не отбирал. – Я двадцать три года считал, что мою дочь убили в первую неделю. – Он положил ладонь на стол рядом с папкой. – Оказалось, её просто вывезли и продали дальше. Спасибо тем, кто напомнил мне об этом сегодня публично.
Музыканты на возвышении не начали играть, хотя распорядитель махнул им дважды.
Открыть в читалке