Дома он сказал это в первый раз – не в зале, при ста двадцати гостях, а в кабинете, где горела одна лампа и пахло старой бумагой.
– Внучка, – сказал он. – Скажи ещё раз, как звали твою мать.
– Ся Ва.
– Не так её звали.
– Так она называлась двадцать лет.
Он кивнул и больше в тот вечер не говорил.
На следующий день Синхэ вынесла в гостиную проектор.
Восстановление лица она делала четыре ночи. У неё не было ни одной фотографии матери: Ся Ва не снималась, а те две карточки, что лежали в доме, сгорели вместе с домом двенадцать лет назад. Оставалась память тринадцатилетней девочки, и Синхэ разбирала её по частям, как разбирают чужой чертёж: сначала череп, потом посадка глаз, потом расстояние между зрачками, потом линия волос.
Работала она тем же способом, каким считала контур насоса: задавала параметр, смотрела на результат, отбрасывала. Модель мать не узнавала. Модель была похожа на кого угодно.
На третью ночь она перестала вспоминать лицо и стала вспоминать движения. Как мать поворачивалась, когда её окликали из другой комнаты. Как складывалась морщина у неё на переносице, когда в расчёте не сходилось. Как она поднимала подбородок, отвечая на глупый вопрос.
Лицо собралось из этого.
Модель развернулась на белой стене в полный рост головы, и первой заговорила первая леди.
– Подбородок, – сказала она. – Поверните.
Синхэ повернула.
Тётка Синхэ, женщина шестидесяти лет, молча вышла из гостиной и вернулась с портретом в раме, снятым со стены на лестнице. На портрете была мать старейшины Шэнь, снятая в тридцать восьмом году, в высоком воротнике.
Портрет поставили на стул под проекцией.
Никто ничего не сказал минуты полторы.
Совпадали не глаза и не рот. Совпадала посадка головы и то, как шла линия от скулы к уху, – место, которое человек не выбирает и не может изменить.
– Печатать, – сказал старейшина Шэнь. – Разослать. У меня в четырёх провинциях люди.
– Нет.
Он повернулся к ней.
– В стране R она числится сиротой их приюта, – сказала Синхэ. – Если завтра портрет уйдёт по четырём провинциям, послезавтра он будет у семьи Хэлань. И тогда её начнут искать не только мы. Её будут искать те, кто знает, что она умеет.
– А что она умеет?
Синхэ выключила проектор и рассказала всё.
Про закрытый форум и шесть фамилий. Про чёрную коробку, которую отец оставил дочери и велел не открывать. Про энергетический кристалл, который питает устройство в груди Мубая. Про базу под пустыней в стране Y и девушку, пять лет пролежавшую там подопытной. Про то, что учёные, исчезнувшие одиннадцать лет назад, работали над одним проектом и что проект называется «Галактика». Про приют, который каждую весну отправлял умных детей на автобусе с закрашенными стёклами.
Она говорила сорок минут. Тётка ушла на середине и вернулась с водой для старика.
– И приют, – сказал старейшина Шэнь наконец. – Тот самый.
– Тот самый.
Старик долго вертел в пальцах стакан, не отпивая.
– Я всю жизнь думал, что у нас украли ребёнка, – сказал он. – А у нас, оказывается, взяли образец.
Первая леди подняла на него глаза, и Синхэ увидела, что та поняла раньше всех остальных в комнате.
– Если детей отбирали по способностям, – сказала первая леди, – то её выбрали не случайно.
– Мы этого не знаем, – ответила Синхэ.
– Ты знаешь.
Синхэ не стала отвечать. Она свернула проекцию и убрала проектор в футляр, и футляр защёлкнулся слишком громко для этой комнаты.
Запись разговора Чуй Ин пришла на почту Синхэ на третий день, и пришла оттуда, откуда её никто не ждал: Кэрн поставил в зале две коробки на восемь каналов ещё до банкета, потому что в незнакомых залах он всегда ставил коробки.
Разговор был коротким и состоялся через одиннадцать минут после того, как Синхэ произнесла слово «родная».
Чуй Ин звонила не своим. Она звонила в страну R, и голос на том конце был мужской, молодой, с той едва слышной задержкой перед каждой фразой, с какой говорит человек, привыкший, что его слушают.
Она сказала, что не получилось. Она сказала, что сделала всё, о чём её просили, и что теперь ей нужны гарантии. Голос ответил, что гарантии будут, и попросил её вернуться домой ближайшим рейсом.
Синхэ прослушала запись дважды и вызвала Мубая.
– Она отчитывается, – сказала она. – Племянница президента страны R отчитывается перед семьёй Хэлань через одиннадцать минут после скандала в чужой стране.
– Значит, президент под ними.
– Значит, у нас есть повод лететь второй раз. Не искать в архивах, а разговаривать.
Мубай подошёл к столу и повернул к себе её билет, лежавший рядом с ноутбуком.
– Один я тебя туда не отпущу, – сказал он.
– Корпорация.
– Корпорация подождёт три недели. – Он положил билет обратно. – В прошлый раз я тоже оставался управлять.
Открыть в читалке