Резиденцию строили ещё колонизаторы: два этажа, белая штукатурка, галерея по всему фасаду и потолочные вентиляторы, которые вращались медленно и не помогали.
Их провели в угловой зал с окнами на сад. На длинном столе стояли чайник, восемь чашек и вазочка с орехами в меду. У дальней стены, между двумя окнами, стоял охранник – не из президентской охраны: у президентской была форма с золотым шнуром, а этот был в штатском, с наушником и с нашивкой частной фирмы на плече сумки.
Чуй Цянь вошёл через двенадцать минут после назначенного времени. Ему было около шестидесяти, он был тяжёл, потел и держал в левой руке сложенный платок, которым дважды промокнул шею, пока шёл от двери до кресла.
Он начал с извинений за племянницу. Извинялся долго и подробно: молодость, впечатлительность, дурное влияние, торговая делегация, за которой некому было присмотреть.
– Она уже вернулась домой, – сказал он. – Я говорил с ней лично.
– Я знаю, что вернулась, – сказала Синхэ.
Президент промокнул шею.
– Позвольте спросить прямо, госпожа Ся. Что привело вас в мою страну во второй раз за два месяца?
– Моя мать выросла в приюте семьи Хэлань. Первая поездка не дала ничего: архив за нужный год у них не сохранился, а телевидение привело двадцать двух самозванцев. Я приехала снова и буду искать дальше.
Она смотрела не на него.
Чуй Цянь ответил не сразу. Перед тем как ответить, он посмотрел вправо – коротко, на четверть секунды, в сторону дальней стены между окнами.
– Разумеется, – сказал он. – Моя канцелярия окажет вам полное содействие.
– Мне нужен доступ в приют.
– Он будет.
– Когда?
– Я распоряжусь.
Он улыбнулся, и улыбка держалась ровно столько, сколько нужно.
Чай допили, орехов никто не тронул. У выхода Мубай задержался, чтобы поблагодарить за приём, и заодно посчитал: от кресла президента до охранника у стены было четыре метра, и охранник за весь разговор не сдвинулся ни на сантиметр и ни разу не посмотрел на гостей.
– Он его сторожит, – сказал Мубай в машине. – Не охраняет. Сторожит.
Доступ к архивам разведки Синхэ получила на следующий день, вместе с письмом канцелярии и провожатым, который открывал ей двери и уходил.
Здание стояло в старом квартале, между школой и пожарной частью, и на фасаде у него не было ни таблички, ни номера – только домофон с одной кнопкой. Лифт не работал. На третий этаж поднимались пешком, и на площадке второго стояло ведро с водой под протекающей трубой; по мокрому пятну на потолке было видно, что ведро стоит там годами.
Она рассчитывала на пустые полки. Полки оказались полными.
В хранилище на третьем этаже здания без вывески лежали дела на людей семьи Хэлань: управляющие компаниями, начальники охраны, бухгалтеры, врачи приюта. Фотографии со скрытых камер. Расшифровки. Схемы платежей через две страны. Отдельной папкой – передвижения Хэлань Чана за четыре года, с датами и адресами.
Такие материалы не собирают из любопытства. Их собирают, чтобы однажды выложить на стол.
Последняя запись в описи была сделана одиннадцать месяцев назад. После этого папки никто не открывал.
– Он всё подготовил и остановился, – сказала Синхэ вечером, в номере, разложив копии на кровати. – Четыре года собирал, а потом сел и ничего не сделал.
– Испугался, – сказал Мубай.
– Он и сейчас боится. Он боялся при нас, в собственном доме, при собственном чае.
Она посмотрела на телефон.
Позвонить президенту чужой страны и предложить ему союз против семьи, которая его держит, означало отдать себя в руки человека, который мог положить трубку и набрать другой номер через минуту. Тогда из страны пришлось бы уходить шестым номером из списка Мубая, без документов, ночью, всем впятером, и оставить здесь и приют, и архив, и мать.
Не звонить означало ждать, пока Хэлань закроют перед ней последнюю дверь. Приют «на карантине» стоял на карантине уже третий месяц.
– Если он сдаст нас, у нас четыре часа, – сказала она.
– Три, – сказал Мубай. – Я уже посчитал.
Синхэ набрала номер приёмной в двадцать три сорок и попросила соединить с президентом лично, назвав своё имя полностью.
Её соединили через шесть минут.
– Господин президент, – сказала она, – в вашем архиве на третьем этаже лежат четыре года работы против семьи Хэлань. Опись закрыта одиннадцать месяцев назад. Я предлагаю вам довести это дело до конца.
В трубке было слышно, как он дышит.
Потом связь оборвалась – не гудками, а тишиной, будто на том конце просто отняли руку от аппарата.
Синхэ положила трубку и посмотрела на часы. Было двадцать три сорок девять.
Али собрала сумки за семь минут и вынесла их к лифту. Вольф спустился на парковку и завёл обе машины. Кэрн выдернул из розеток всё, что успел поставить в номере за девять дней, и сложил в чемодан, не разбирая. Сэм остался у двери.
Они просидели одетыми до половины четвёртого.
Никто не приехал.
Открыть в читалке