Запись отдали в понедельник, в половине седьмого утра, тем же четырём адресам, что и в прошлый раз.
Девяносто секунд. Галерея виллы, ночь, два человека ведут третьего. Тёмное плечо. Светлый костюм, вышедший из бокового коридора. Поднятая ладонь. Взгляд на часы. Движение руки вниз, в сторону лестницы.
Лица на записи читались все три.
К девяти утра её показали два канала из трёх. К одиннадцати – третий, тот самый, где месяц назад Хэлань Ци сидел вполоборота к камере и говорил о долге перед соотечественниками.
Семья выпустила заявление к полудню. В заявлении говорилось, что на видео – задержание вора, пойманного охраной, и что человек был передан полиции в ту же ночь.
Полиция ответила через сорок минут, что никого в ту ночь не принимала.
К вечеру у ворот виллы стояла толпа. Это была не демонстрация: люди приходили и стояли, и почти все были с детьми на руках или вели детей за руку, потому что в этой стране уже три недели не могли забыть девятилетнюю девочку, которую вынули из ящика на шестом километре.
Ночью на воротах написали краской два слова. Утром ворота перекрасили. К обеду слова появились снова.
Хэлань Ци вышел к камерам сам, на четвёртый день, в белой рубашке с закатанными рукавами, и это была ошибка, которую человеку с его лицом простить не могли: он был спокоен и слегка улыбался.
Прокуратура выдала санкцию на пятый день.
Брали его у дома, при семи камерах. Он не сопротивлялся, шёл ровно и у самой машины обернулся и посмотрел прямо в объектив ближайшей камеры, и оператор потом рассказывал, что наследник улыбнулся ему лично.
Дальше пошло быстро и не в ту сторону, в какую привыкла семья. Два банка закрыли кредитные линии в один день. Портовая компания расторгла контракт на перевалку. Из совета директоров строительного холдинга вышли трое сразу, и все трое сослались на здоровье. К вилле каждый день приезжали следователи, и с четвёртого дня приезжали уже с описью.
Чуй Цянь приехал к ней сам, в четверг, в одиннадцать вечера, без кортежа, на второй машине сопровождения, и вошёл в номер через служебный лифт.
Он сел, не сняв плаща, и первые полминуты просто дышал.
– Меня вызывали в дом на побережье, – сказал он.
– В восьмой раз.
Он поднял на неё глаза.
– Значит, вы и это знаете. – Он вытер лицо платком. – Мне велели найти человека, которого увезли с виллы. И велели убрать вас. Не выслать, госпожа Ся. Убрать. Срок – две недели.
– Что вы ответили?
– Я ответил «да». – Президент усмехнулся, и усмешка вышла кривой. – Я всегда отвечаю «да». Двадцать два года.
Он рассказал, как это выглядит. Старик не встаёт, когда он входит. Старик не предлагает сесть. Старик один раз, при трёх свидетелях, назвал его по имени, которое было у него до назначения.
– Он поставил меня, – сказал Чуй Цянь. – Он в этом уверен. И, госпожа Ся, он в этом прав.
– Я слушаю дальше.
– Дальше я умру в любом случае. – Он аккуратно сложил платок. – Если я вас не трону, меня заменят. Если трону, останутся ваши записи, ваши люди и ваша семья. Я сорок минут ехал сюда и все сорок минут считал, где мне хуже.
– И где?
– Одинаково, – сказал он. – Поэтому я выбрал то, где мне не стыдно.
Синхэ подвинула к нему чашку.
Условия она назвала сразу, без предисловий, и они ему не понравились.
Никаких публичных выступлений. Никаких отставок, никаких обращений к нации, никаких интервью. Он продолжает изображать покорность, отчитывается старику по-прежнему и, более того, мешает работе её команды: тормозит запросы, теряет письма, дважды в неделю жалуется на неё в дом на побережье.
– Вы хотите, чтобы я на вас доносил.
– Я хочу, чтобы вы делали это подробно и вовремя, – сказала Синхэ. – Пока вы жалуетесь, вас не заменяют.
– А что делаю я на самом деле?
– Одно. Вы даёте мне доступ к арестованному.
Чуй Цянь поставил чашку.
– К Хэлань Ци? Он в следственной тюрьме, и его адвокаты сидят там сутками.
– Мне не нужен разговор с ним, – сказала Синхэ. – Мне нужны сутки, когда к нему не войдёт никто.
Президент долго смотрел на неё.
– Вы понимаете, что показания того человека остаются у вас, – сказал он наконец. – И что вы отдадите их следствию в тот день, когда я передумаю.
– Понимаю, – сказала Синхэ. – Вы тоже понимаете. Так будет спокойнее нам обоим.
Он ушёл тем же служебным лифтом в начале первого.
Мубай вышел из смежной комнаты, где просидел весь разговор с открытой дверью и выключенным светом.
– Он согласился слишком легко, – сказал он.
– Он согласился на четвёртый год после того, как собрал архив, – ответила Синхэ. – Это не легко. Это поздно.
Первая жалоба на её команду ушла в дом на побережье через два дня. Она была подробная, на четырёх страницах, и Синхэ читала её первой, потому что копию президент присылал ей заранее.
Открыть в читалке