Лу Ци прилетел грузовым бортом в четверг, с двумя чемоданами оборудования, оформленными как холодильные камеры для вакцины, и первое, что он сказал, спустившись по рампе, было о влажности.
– Восемьдесят шесть процентов, – сказал он. – У меня клетки живут при сорока.
– В клинике сорок, – ответила Синхэ.
– В клинике, куда вы меня везёте, вчера сломался компрессор.
Компрессор чинил Кэрн, и починил он его за час до того, как в приёмный покой въехала каталка.
Хэ Биня готовили шестнадцать дней.
Ноги ему собрали на штифты, ходить он не мог и ходить не должен был: наследник семьи выходил из тюрьмы больным, и больного полагалось везти лёжа. Всё остальное время он учил.
Он учил план виллы – три этажа, восемнадцать комнат, две лестницы, теплицу, галерею, по которой его вели. Он учил имена: повар, две горничные, старший садовник, водитель, врач, приезжающий по вторникам. Он учил, кто из них при ком не говорит.
Отдельно он учил отца. Как тот держит трость – левой рукой, хотя правая здорова. В какое время он ест и почему после еды сорок минут ни с кем не разговаривает. Какой сорт чая ему носят и как он реагирует, если носят другой.
– Он спросит меня про мать, – сказал Хэ Бинь однажды.
– Про чью?
– Про мать Ци. Она умерла восемь лет назад. Он про неё спрашивает всех, кто входит, и всегда одинаково.
– Что он спрашивает?
– «Ты сегодня был у неё?»
Синхэ записала это и подчеркнула дважды.
Технология была не её. Она выросла из работ тех самых людей, которые одиннадцать лет назад исчезли из пяти городов, и Лу Ци третий год разбирал их по обрывкам: клетки, способные нести чужую память, приживаются на срок, зависящий от объёма и от возраста носителя.
– Полгода, – сказал он, когда всё было пересчитано. – Максимум. Дальше – провалы, потом всё.
– Шесть месяцев, – повторила Синхэ.
– Пять с половиной, если он будет спать по четыре часа. А он будет спать по четыре часа.
Опасность была не в сроке. Опасность была в первом вечере.
Штурмовать виллу означало получить пожар в архиве и трупы в приюте: у семьи было сорок человек охраны, а в подвале главного корпуса стояла система, стиравшая данные по одной команде с любого из четырёх постов. В чужой стране, приехав туда представителем семьи Шэнь, Синхэ не могла позволить себе ни одного выстрела: первый же выстрел превращал расследование в международный скандал, а её саму – в удобного виновника.
Ей нужен был человек, который откроет двери изнутри и сделает это законно, потому что дверь ему принадлежит.
– А если он сорвётся при первой встрече? – спросил Мубай.
– Тогда мы потеряем всё за один вечер, – сказала Синхэ.
Тюрьма стояла на холме за городом, и медицинский блок в ней был отдельным зданием с собственным въездом. В ночь на воскресенье в журнале приёма появилась запись о плановом обследовании заключённого номер сто девять, подписанная начальником медслужбы, и на этой же странице, чуть выше, стояла отметка о смене дежурного караула.
Смена караула была настоящей. Обследование – тоже: Хэлань Ци жаловался на сердце с третьего дня ареста.
Ему поставили капельницу в одиннадцать вечера, и через двенадцать минут он спал.
Процедура шла до четырёх утра в помещении с кафельными стенами, где вместо второй койки поставили привезённый Лу Ци ящик с системой охлаждения. Синхэ стояла у изголовья и держала таймер. Дважды пришлось останавливаться: один раз из-за скачка напряжения, второй – когда у Хэ Биня, лежавшего на соседнем столе, начались судороги в правой руке.
В четыре двенадцать Лу Ци снял перчатки и сказал, что закончил.
Внешне не изменилось ничего. На столе лежал молодой мужчина с гладким лицом и узкими руками, и часы его – те самые, которые он поправлял каждые две-три минуты, – лежали рядом в пакете для личных вещей.
К шести утра у него поднялась температура. К восьми – тридцать девять и четыре, и он не приходил в себя.
Чуй Цянь позвонил в девять.
– Если он умрёт в тюрьме, Хэлань Чан уничтожит меня.
– Он не умрёт.
– Откуда такая уверенность?
– Когда очнётся, это будет уже не он.
Прошение о переводе больного под ответственность семьи подписали в тот же день, к вечеру, с формулировкой о невозможности оказания надлежащей помощи в условиях следственного изолятора.
Хэлань Чан прислал за сыном две машины и врача.
Он ждал их на крыльце виллы, стоя, опираясь на трость левой рукой, хотя правая у него была здорова.
Открыть в читалке