Врач, приезжавший по вторникам, приехал в четверг и записал в карте инсульт с обширным поражением левого полушария. Никто в доме не удивился: старику было под восемьдесят, а накануне из тюрьмы привезли больного сына.
Управление семьёй перешло к Хэлань Ци.
Синхэ вошла в этот дом на третий день – в тёмном костюме, с гладко забранными назад волосами, в очках с широкой оправой, закрывавшей пол-лица. Секретарь нового главы. Она носила за ним папку и молчала.
Вольф встал у дверей кабинета и простоял там четыре часа, ни разу не переступив с ноги на ногу, чем окончательно убедил старую охрану, что человек прислан всерьёз. Али возила. Сэм разговаривал с водителями и поваром и к вечеру знал, кто в доме кому доносит. Кэрн за два дня поменял в кабинете три розетки, потому что «искрили».
Мубай в доме не появлялся: его лицо знали по деловым журналам двух континентов. Он сидел в машине за оградой и смотрел в экран, куда шла картинка с двух пуговиц – её и Хэ Биня.
Приют открылся для нового главы на четвёртый день.
Управляющего звали Хуан Дэцин. Он встретил машину у ворот – невысокий, полный, лет пятидесяти, в белом халате поверх костюма, – и пока говорил, всё время потирал ладони одна о другую, будто мыл их без воды.
– Господин Хэлань, – сказал он, – мы очень ждали. Очень.
Он ни на секунду не усомнился. Он вёл наследника по своим владениям с гордостью человека, которого наконец пришли проверить после долгих лет безупречной работы.
Архив был под вторым корпусом. Вниз шли двадцать две ступени, и дверь внизу была стальная, с кодовым замком, а за ней – ещё одна, с другим кодом. Дэцин набрал оба, стоя к ним спиной и не прикрывая руку.
– Если ошибиться трижды, – сказал он весело, – всё сгорает. Не бумага, конечно, бумага в шкафах. Электроника.
Помещение было длинным, сухим и очень холодным. Стеллажи с папками шли в четыре ряда, и на торце каждого стеллажа висела табличка с годами.
Первых десяти лет не было.
– Пожар? – спросила Синхэ, не поднимая головы от папки.
– Осторожность, – сказал Дэцин. – Двенадцать лет назад к нам приезжала комиссия. Мы решили не рисковать.
Синхэ сняла с полки первую попавшуюся папку. Внутри лежал стандартный бланк: фотография ребёнка анфас, дата поступления, вес, рост, группа крови. Ниже – графа «категория», ниже – графа «результат», ниже – три строки для отметок, и во всех трёх стояли одни и те же четыре буквы, написанные разными почерками.
Она перелистнула ещё двенадцать папок. В восьми из них последняя строка была той же.
– Что это значит? – спросила она, показав Дэцину бланк.
– Это техническая пометка, – сказал он. – Не забивайте голову.
Дальше он объяснял сам, потому что его никто не останавливал, а объяснять ему было приятно.
Детей брали с младенчества. Первый отбор шёл в три года: слух, память, реакция. Второй – в шесть, третий – в девять. По результатам ставили категорию, и категория меняла всё: в каком корпусе спишь, что ешь, кто тебя учит.
– Верхняя категория получает мясо четыре раза в неделю, – сказал он. – Нижняя – раз. Это не жестокость, госпожа секретарь. Это стимул.
– А кто вообще не проходит?
Дэцин помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы найти слово.
– Списываются, – сказал он.
Для ускоренного развития он применял процедуры, о которых говорил охотно и подробно, как о собственном изобретении: курс из шести введений, между ними две недели. Он назвал долю тех, у кого после курса отнимались ноги. Доля была такая, что Синхэ переспросила, и он повторил ту же цифру, не изменив тона.
Наверху, в третьем корпусе, шёл осмотр.
Дети стояли вдоль стены по росту, в одинаковых голубых рубашках, тех самых, что были на щите у четвёртого километра шоссе.
Мальчик лет пяти в середине ряда стоял, чуть покачиваясь, и держал руки по швам слишком старательно. Лицо у него блестело. Когда Дэцин пошёл вдоль ряда, мальчик задержал дыхание, и от этого его качнуло сильнее.
Дэцин остановился.
– Ты болен?
– Нет.
Управляющий положил ему ладонь на лоб и ударил тыльной стороной той же руки, коротко, не размахиваясь, как отмахиваются от предмета.
Мальчик упал на бок и не заплакал.
– Он знал три дня, – сказал Дэцин, поворачиваясь к наследнику. – Они всегда знают и всегда скрывают. Я его в лазарет, конечно, но если врач подтвердит серьёзное, придётся…
Хэ Бинь стоял, опираясь на палку.
Синхэ смотрела на его правую руку и считала до четырёх.
– Лечить, – сказал он. – Всех, кого найдёте. Мне не нужны потери в первый же месяц.
Дэцин поклонился и записал в блокнот.
Мальчика подняли и увели. Ряд вдоль стены не шелохнулся: ни один ребёнок не повернул головы вслед, и это было самое страшное, что Синхэ увидела в тот день.
В машине, за воротами, Хэ Бинь долго не отпускал палку.
– Ещё раз я так не смогу, – сказал он.
– Сможете.
– Вы не понимаете. Я двадцать лет делал для них работу. Мне не привыкать смотреть. – Он повернул к ней лицо, чужое лицо с гладкой кожей и узкими руками. – Мне нельзя было приказывать «лечить». Ци приказал бы иначе. Дэцин это заметит.
– Дэцин записал в блокнот, – сказала Синхэ. – Он не заметил ничего, потому что вы теперь тот, кому не задают вопросов.
Она вынула из папки лист с бланком, который забрала из архива, и положила его на колени.
За воротами приюта, у обочины, стояли два автобуса. Синие, с закрашенными нижними стёклами.
Открыть в читалке