Лу Ци выслушал её до конца и сказал «нет» четыре раза подряд, разными словами.
Разговор шёл по защищённой линии, в четыре утра, и он был в клинике на побережье, где у него лежал человек со сломанными ногами и чужой памятью.
– Вы предлагаете мне заразить закрытое учреждение, где четыреста детей, – сказал он.
– Я предлагаю вам заразить взрослых.
– Вирус не читает списки.
– Значит, сделайте такой, который читает возраст, – сказала Синхэ. – У вас в работе четыре штамма гриппа. Мне нужен тот, что тяжело идёт после тридцати и легко до двенадцати. И мне нужна вакцина раньше штамма.
В трубке долго молчали.
– Двенадцать дней, – сказал наконец Лу Ци. – И я поеду туда сам. Если хоть один ребёнок даст осложнение, я вас не спрошу.
Он привёз оба чемодана через одиннадцать. Вакцину ставили ночами, в подвале съёмного дома: сначала своим, потом врачам, которых Хэ Бинь набрал в частной больнице соседней провинции, потом двадцати восьми охранникам, взятым по одному через четыре разные конторы. Кэрн вёл список и вычёркивал фамилии карандашом.
Первым заразили Хэ Биня.
Он поднялся утром, съездил в приют на два часа, вернулся и к вечеру не смог сесть в кровати. Температура держалась на тридцать девять с половиной трое суток. Домашний врач приезжал дважды в день, разводил руками и говорил про осложнение после тюрьмы.
Слух пошёл из дома в приют за одиннадцать часов.
Хуан Дэцин приехал на виллу сам, в халате поверх костюма, и стоял под дверью спальни, потирая ладони.
– Он был у нас в четверг, – сказал он. – Он был у нас, госпожа секретарь. Он обходил третий корпус.
– Он обходил третий корпус, – подтвердила Синхэ.
Управляющий побледнел так, что это стало видно в коридорном свете.
Дальше он всё сделал сам и с большим воодушевлением. Он попросил прислать врачей – своих, надёжных, семейных, потому что чужим врачам в приюте делать нечего. Он попросил охрану – усиленную, потому что при вспышке важнее всего не выпускать. Он подписал распоряжение о закрытии территории и сам продиктовал его в четыре инстанции.
В приют вошли двадцать восемь человек, отобранных Хэ Бинем, и одиннадцать врачей, привитых десятью днями раньше.
Синхэ вошла с ними, в белом костюме с капюшоном, и очки под маской ей больше не понадобились.
Ворота закрыли в среду в шесть вечера. На воротах повесили жёлтый щит с двумя иероглифами и телефоном санитарной службы, а телефон санитарной службы вёл на аппарат, стоявший в кабинете управляющего, где с этого часа сидел Кэрн.
Первые двое суток Синхэ занималась не архивом, а списками.
Четыреста одиннадцать детей: имена, возраст, корпус, категория, состояние. Одиннадцать врачей ходили по корпусам с планшетами и записывали всё подряд, потому что при вспышке так и полагается, а параллельно, по её просьбе, отмечали одно: кто из детей не может встать сам.
Таких оказалось девятнадцать.
Их держали в отдельном крыле четвёртого корпуса, куда Дэцин не водил наследника и о котором не упомянул ни разу. Крыло называлось «послекурсовым».
Лу Ци вышел оттуда через полтора часа и минут пять стоял на крыльце, не закуривая и не разговаривая.
– Шестерых можно поднять, – сказал он потом. – Двоих, может быть, тоже, если год работать. Остальных нет.
Дэцин начал кашлять в четверг после обеда.
Он кашлял сухо, коротко, прикрывая рот кулаком, и первые два часа объяснял это пылью в архиве. К вечеру у него поднялась температура, и он потребовал отдельную палату – не потому, что боялся заразить, а потому, что не хотел, чтобы его видели.
Его перевели во второй корпус, в изолятор на втором этаже, и врачи закрыли за ним дверь.
Своя охрана осталась внизу. Наверх её не пустили, сославшись на карантинный контур, и старший охраны согласился, потому что распоряжение о контуре подписал сам управляющий три дня назад.
К пятнице кашель начался у половины взрослых. К субботе – почти у всех. Дети не заболели: за неделю до этого им сделали прививку от кори, отложенную из-за карантина, и никто в приюте не заметил, что ампулы были не корью.
Ключи от архива лежали у Синхэ с четверга.
В субботу вечером в кабинет управляющего позвонили из дома на побережье. Кэрн передал трубку Синхэ, Синхэ – Хэ Биню, и Хэ Бинь, лёжа с температурой тридцать восемь и три, двенадцать минут докладывал двоюродному брату покойного главы обстановку в приюте.
Он говорил ровно то, что говорил бы Хэлань Ци: раздражённо, коротко и с претензиями к качеству персонала.
Положив трубку, он полчаса лежал молча.
– Они спросили, сколько заражённых сотрудников, – сказал он потом. – И не спросили, сколько детей.
Открыть в читалке