Изолятор был переделан из класса. На стене остались следы от снятой доски, в углу стоял шкаф с распиленными пополам полками, а окно, единственное, выходило во внутренний двор, на площадку с турником.
Хуан Дэцин лежал под двумя одеялами и требовал воды каждые десять минут.
Синхэ вошла в семь вечера, без костюма и без маски, и это было первое, что он заметил.
– Вы без защиты, – сказал он хрипло. – Так нельзя.
– Мне ничего не будет.
Она сняла очки, положила их на подоконник и распустила волосы.
Он смотрел на неё секунд десять, и она видела, как он перебирает лица – газеты, эфир, телевизионное обращение месячной давности.
– Меня зовут Ся Синхэ, – сказала она.
Дэцин рванулся к кнопке вызова над кроватью. Кнопки не было: провод торчал из стены, аккуратно зачищенный.
Дверь открылась, и вошли двое.
Али села на стул у окна и не сказала за весь вечер ни слова. Сэм остался у двери и делал ровно то, что делают в таких случаях люди его выучки: ждал, пока человек сам начнёт объяснять.
Первый час Дэцин торговался.
Он говорил, что он наёмный работник и выполнял распоряжения. Что программу отбора придумал не он. Что он двадцать два года подряд писал в отчётах о необходимости смягчить нормы. Что в этой стране его посадят на восемь лет, а в её стране – расстреляют, и что он готов рассказать всё за гарантию выезда.
– Гарантий не будет, – сказала Синхэ.
– Тогда зачем мне говорить?
– Затем, что вы уже говорили. Четыре дня подряд, охотно и в подробностях. – Она подвинула стул. – Вы объясняли мне устройство своей работы, потому что вам нравилось её объяснять. Продолжайте.
Он замолчал минут на двадцать. Потом попросил воды, выпил и начал сначала.
Дэцин объяснял четыре часа.
Автобусы приходили дважды в год: в апреле и в октябре. Забирали от девяти до пятнадцати человек, всегда верхней категории, всегда от девяти до тринадцати лет. Сопровождали трое, и трое были всегда одни и те же, и он не знал их имён, потому что имён они не называли.
Документы на уехавших закрывались формулировкой о переводе в специальное учебное заведение. Номера заведения в документах не было.
– Куда идут автобусы?
– На север, – сказал Дэцин. – Дальше не знаю. Первые три года я спрашивал.
– И?
– Мне объяснили, что я управляющий приютом.
Он назвал среднюю цифру потерь за год, отдельно по категориям, и назвал её быстро, потому что цифру эту он сдавал в отчёте каждый декабрь и помнил наизусть.
Он назвал день следующего рейса. До него оставалось четыре дня.
– Сколько человек в списке?
– Одиннадцать.
– Список у вас?
– В сейфе. Правая створка, вторая полка.
Синхэ записывала. Али у окна не двигалась. За окном на площадке с турником уже стемнело.
– Ещё раз про сопровождающих, – сказала Синхэ. – Как они одеты?
– Обычно. Рубашки, брюки.
– Оружие?
– Не видел.
– Как они пересчитывают детей?
Дэцин задумался, и это была первая пауза за час, вызванная не страхом, а памятью.
– По списку, – сказал он. – Но не по фамилиям. У каждого на запястье в тот день пишут номер. Маркером. Они сверяют номера.
– Кто пишет?
– Я.
Синхэ дописала строку и подняла глаза.
– Двадцать два года, – сказала она. – По одиннадцать-пятнадцать человек дважды в год. Посчитайте вслух.
Дэцин не стал считать. Он отвернул лицо к стене, и на этом его связная речь закончилась: дальше он повторял одно и то же и один раз заплакал, коротко и сухо, как плачут больные с высокой температурой.
Список Синхэ достала из сейфа в ту же ночь. Правая створка, вторая полка, синяя папка с резинкой.
Одиннадцать фамилий. Против каждой – возраст, категория, состояние здоровья и графа «профиль», где стояли слова «математика», «языки», «техника».
Самой младшей было девять лет.
Синхэ вынесла папку во двор и села на ступеньку под фонарём.
Двадцать три года назад из родильного отделения вынесли девочку и оформили её за границу с печатями и актами. Через какое-то время в этом доме её поставили в ряд вдоль стены, измерили, взвесили и написали в графе «профиль» одно слово.
Потом за ней пришёл синий автобус.
Али вышла на крыльцо, постояла рядом и ничего не сказала, потому что говорить тут было нечего.
Когда он выговорил всё, что знал, и начал повторяться, Синхэ закрыла блокнот.
Она достала из кармана халата шприц и ввела ему в вену содержимое, не объясняя, что это.
Действие началось через полторы минуты. Сначала перестали слушаться пальцы, потом руки, потом шея. Глаза остались.
– Препарат обездвиживает, – сказала Синхэ. – Сознание он не трогает. Вы будете слышать, видеть и понимать всё.
Она поставила стакан с водой на тумбочку, в тридцати сантиметрах от его руки, и вышла.
Дверь Сэм закрыл снаружи.
Открыть в читалке