Совет собрали в столовой виллы, потому что в столовой был самый длинный стол.
Их было восемь: двоюродные братья покойного главы, управляющий портовым бизнесом, женщина, которая вела семейные счета сорок лет, и адвокат. Хэ Бинь сидел во главе стола, положив палку рядом на пол. Синхэ стояла за его правым плечом с папкой и не садилась, потому что секретарям не садятся.
Первые сорок минут говорили о деньгах. Два банка, портовый контракт, три вышедших директора.
Потом заговорили о приюте.
– Вызывать эпидемиологов нельзя, – сказал адвокат. – Как только туда войдёт государственная комиссия, она войдёт и в подвал.
– Там четыреста детей, – сказала женщина со счетами.
– Дети не болеют. Болеют сотрудники.
Управляющий портовым бизнесом отодвинул чашку.
– Значит, вопрос стоит так, – сказал он. – Либо мы объясняем стране, откуда у нас в приюте вспышка неизвестной инфекции через месяц после ящика на шестом километре. Либо у нас в приюте случается пожар.
За столом стало тихо.
– Проводка старая, – добавил он. – Корпуса семьдесят третьего года.
– Сотрудники, – сказала женщина.
– Заражённые сотрудники, – поправил адвокат. – Госпожа, вы сами читали заключение. Они уже не работники.
Никто не возразил.
Хэ Бинь молчал секунд пятнадцать. Синхэ смотрела на его затылок и на то, как побелел край ладони, которой он держался за столешницу снизу.
– Делайте, – сказал он.
Обсуждение заняло ещё двадцать минут и касалось только сроков и того, кто поедет.
Пуговица на его рубашке записала всё: восемь голосов, имена, распределение, дату.
Ночью Хэ Бинь пришёл к ней в кабинет управляющего.
Он больше не изображал ни голоса, ни походки, потому что в комнате были только свои.
– Я сказал «делайте», – проговорил он.
– Вы сказали то, что должны были сказать.
– Я двадцать лет говорил то, что должен был сказать.
Синхэ отодвинула ноутбук.
– Если бы вы возразили, – сказала она, – совет отменил бы решение и отправил бы в приют своих людей проверять, почему наследник вдруг стал жалеть больных. Через сутки они нашли бы там прививки, врачей из чужой провинции и меня. – Она посмотрела на него. – А потом сделали бы то же самое, только без нас.
Хэ Бинь долго молчал.
– Сколько у нас времени?
– Три ночи, – сказала Синхэ. – Они дали срок до воскресенья.
Архив вывозили три ночи подряд.
Фургон прачечной приезжал в половине третьего, забирал баки и увозил их к грузовику, стоявшему за поворотом. Папок было четыре с лишним тысячи. Кэрн снимал их постранично на два аппарата, потому что бумага могла не доехать, и к третьей ночи у него дрожали руки.
Детей вывезли в ночь на воскресенье.
Автобусы – обычные, рейсовые, нанятые через транспортную контору в соседней провинции, – встали у ворот в двенадцать сорок. Врачи будили корпус за корпусом и объясняли, что всех переводят в санаторий на время карантина.
Дети собирались молча и очень быстро. Их этому научили.
Пересчитывали трижды: у корпуса, у ворот, в автобусе. Четыреста одиннадцать. Девятнадцать из четвёртого корпуса вынесли на носилках и уложили в машину скорой помощи, которую Лу Ци вёл сам.
На третьем автобусе задержались на четыре минуты. Мальчик лет пяти, тот самый, с блестящим лицом, вцепился в поручень и не отпускал. Он не плакал и не говорил. Али разжимала ему пальцы по одному и в конце концов подняла его на руки вместе с поручнем, к которому он прирос, и внесла в салон.
Незаражённых охранников и двух поваров вывели за территорию под предлогом пересменки в четыре утра.
К пяти в приюте оставались только те, кто пришёл сюда с прививкой.
Люди семьи приехали в пять двадцать на двух машинах и остановились у котельной, потому что от котельной шла кабельная траса вдоль всех четырёх корпусов.
Их было шестеро. Двое остались у машин, четверо ушли внутрь периметра с канистрами и с фонарями, которые они не включали, потому что уже светало.
Работали они восемнадцать минут и работали грамотно: сначала котельная, потом кабельная траса, потом первый этаж каждого корпуса – там, где по документам стояла старая проводка.
Синхэ смотрела на них с холма, с которого одиннадцать ночей снимал И Чэнь.
Рядом лежали два аппарата на штативах. И Чэнь снимал общий план, Кэрн – номера машин и лица у котельной, и оба молчали, потому что на таком расстоянии голос уходит далеко.
Загорелось в пять сорок одну.
Сначала – низкий гул в котельной, потом длинный светлый шов вдоль первого корпуса, по кабельной трассе, и только потом окна: они лопались не все сразу, а по очереди, снизу вверх, и каждый хлопок был отдельным. Пламя вышло на крышу третьего корпуса в шесть ноль две.
Горело так, как горят здания семьдесят третьего года: быстро, с треском перекрытий и с чёрным дымом, который в безветренное утро встал над приютом ровным столбом и был виден из города.
Машины семьи ушли в шесть ноль восемь.
Открыть в читалке