Хэлань Луна увозили на следующее утро, и он остановился у машины сам, без просьбы, и повернулся к зданию.
– Передайте вашей девочке из Хуа Ся, – сказал он конвойному, – что она выиграла приют. Пусть радуется приюту. За остальное человечество будет платить долго и всё сразу.
Конвойный записал это в рапорт как угрозу и не придал ей значения.
Работать Синхэ начала в тот же день, в зале с двадцатью шестью рабочими местами.
Военные хотели включить всё сразу. Она запретила и объяснила почему: сеть, в которой двадцать два года хранят то, за что убивают, не бывает без сторожа.
Первый терминал она выбрала крайний слева, за которым, судя по слою пыли на клавиатуре, не сидели давно.
Машина включилась нормально. Прошла загрузка, поднялся интерфейс, и в центре экрана открылось поле для пароля.
Синхэ не стала вводить ничего. Она открыла консоль с другой стороны, через сервисный порт, и на восьмой секунде экран моргнул.
Поле пароля исчезло. Вместо него появились цифры: 00:59.
Потом 00:58.
– Что это? – спросил офицер за её спиной.
– Стирание.
Она уже не отвечала дальше. Она работала.
Процесс запускался не из системы, а с отдельной платы, и обращался он не к дискам, а к контроллеру питания: через минуту на накопители должно было прийти напряжение, после которого читать стало бы нечего.
Сорок секунд ушло на то, чтобы найти, где сидит счётчик.
Ещё двенадцать – на то, чтобы понять, что счётчик не останавливается командой, а только переписывается, и переписывается один раз.
На экране было 00:07, когда она набрала строку и не нажала ввод, потому что перепроверяла.
00:04.
00:03.
Она нажала.
Цифры остановились на 00:01 и погасли.
В зале никто не сказал ни слова секунд пять. Потом майор саперной группы, стоявший у двери, сел на стул.
– Ко всем остальным машинам не подходить, – сказала Синхэ, не поворачиваясь. – Ни к одной. Каждая может быть с собственной платой, и вторую я, возможно, не успею.
Она просидела за терминалом ещё девять часов и вынула из него немного: журнал соединений за последние четырнадцать месяцев, где восемьдесят процентов сеансов уходили на один и тот же адрес, и таблицу расписаний, в которой сеансы связи стояли не по земному календарю, а по циклу в двадцать девять с половиной суток.
Двадцать девять с половиной суток – это лунный месяц.
Она показала таблицу Мубаю вечером, в машине.
– Это может быть совпадением, – сказал он.
– Может.
– Ты в него не веришь.
– Я никогда в него не верила, – сказала Синхэ. – Просто раньше мне не с чем было его сравнивать.
Обыск плато шёл третий день.
Под двенадцатой тарелкой – той, что стояла крайней и была накрыта чехлом, – нашли шахту грузового лифта, а под ней ангар высотой в четыре этажа, вырубленный в скале.
В ангаре стоял корабль.
Он был небольшой, метров одиннадцати, серо-чёрный, с обшивкой, которую нельзя было опознать на глаз: она не отсвечивала и на ощупь была тёплой при пятнадцати градусах в ангаре. Внутри – три кресла. Три, не два и не четыре: три ложемента с ремнями, подогнанными под разный рост.
Инженеры лазали по нему двое суток и на третьи вызвали Синхэ в топливный отсек.
Отсек был маленький. Слишком маленький: под обычный двигатель туда не вошло бы и десятой части нужного объёма.
Внутри не было ни баков, ни магистралей. Были гнёзда – двенадцать прямоугольных гнёзд с контактными шинами по краям, размером с ладонь.
Синхэ достала телефон и вывела на экран снимок.
Чёрный кристалл из жестяной коробки из-под чая, который третий год давал стабильную мощность объёмом с фалангу пальца и стучал сейчас в груди у человека, сидевшего в машине за оградой.
Гнездо было под него. Не похожее – под него.
– Значит, корабль не проект, – сказала она. – Корабль летал. Отсюда, с этого плато, людей отправляли в космос, и делали это давно.
Инженер, стоявший рядом с фонарём, попросил повторить.
Синхэ повторила и добавила ещё одно: три кресла и двенадцать гнёзд. Двенадцать – это не запас на один рейс. Двенадцать – это расчёт на дорогу туда и обратно с двойным резервом, то есть на маршрут, который проходили не один раз.
Наверху, у шахты грузового лифта, лежал на боку железный ящик с песком – такой, какие ставят у сварочных постов. В песке остались следы: четыре круглые вмятины от домкратов и одна прямоугольная, размером с ладонь, с обугленными краями.
Кто-то ронял здесь кристалл, и кристалл прожёг песок.
Открыть в читалке