До резиденции ехали час двадцать вместо сорока минут.
Проспект у рынка был перекрыт сгоревшим автобусом. На перекрёстке перед министерством финансов лежали витринные стёкла толстым слоем, и машины шли по ним с хрустом, объезжая брошенные тележки. У аптеки на углу стояла очередь человек в двести, и очередь эту держали четверо полицейских, стоявших спиной к двери.
Вентиляторы в угловом зале резиденции не работали: город второй день сидел на аварийном питании.
Чуй Цянь сидел за столом без пиджака, и платка в руке у него не было.
– Это я, – сказал он вместо приветствия. – Я четыре года собирал папки и всё-таки открыл их. Через двенадцать дней после того, как мы разгромили семью, он вышел в эфир. Он не выходил двадцать два года.
– Нет, – сказала Синхэ.
Она села напротив.
– Мы заставили его выступить раньше срока. Он потерял приют, центр и корабль – всё, что держало его здесь, внизу. Он вышел не потому, что был готов, а потому, что у него отняли землю под ногами.
– Какая разница?
– Такая. – Синхэ придвинула к себе лист. – Если человек, способный уничтожить планету, даёт вам месяц вместо суток, значит, сегодня он этого сделать не может. Месяц ему нужен самому.
Президент долго молчал.
– Тогда чем мы займём этот месяц? – спросил он наконец.
– Тем, что узнаем, кто он.
Досье собирали трое суток, и собирали не разведки, а два человека: она и И Чэнь, потому что нужные бумаги лежали не в архивах разведки, а в описях приюта и в бухгалтерии совместного предприятия.
Хэлань Юаню было семьдесят три года.
Он родился в стране R, окончил два курса технического училища и в двадцать шесть лет представил проект национальной спутниковой группировки, который приняли без конкурса. Он же семнадцатью годами позже предложил открыть при семье приют для сирот, и он же с тех пор руководил спутниковым центром – не приезжая туда ни разу.
Сеансы видеосвязи с семьёй шли раз в две недели двадцать два года подряд.
Их снимали. Записи изъяли с виллы.
На записи двадцатидвухлетней давности сидел мужчина лет тридцати пяти в кресле с высокой спинкой, на нейтральном сером фоне, и смотрел прямо в камеру. На записи прошлого года сидел тот же мужчина, в том же кресле, в той же позе и того же возраста.
Хэлань Лун, допрошенный дважды, говорил о нём одинаково оба раза. Учитель. Он не ошибается. Если он скажет умереть, я умру, и это не фигура речи.
Так же говорили одиннадцать из четырнадцати задержанных сотрудников центра.
Ту часть материалов, где были записи и слова про учителя, правительства засекретили в первую же неделю: в шестнадцати странах и без того шли шествия людей, которые уже присягнули человеку с орбиты и требовали, чтобы им объяснили, как ему служить.
Обломки девяти уничтоженных аппаратов собирали в двух океанах.
То, что подняли, было тем же материалом, что и обшивка корабля в ангаре: чёрное, лёгкое, не отсвечивающее, тёплое на ощупь. Оно держало три тысячи градусов и не теряло прочности. Оно проводило ток. Оно отдавало энергию – ровно, годами, без потерь, которых требует любая известная химия.
На Земле такого минерала не находили нигде и никогда.
Синхэ разложила на столе то, что у неё было: обломок обшивки, снимок гнёзд в топливном отсеке, таблицу сеансов связи с циклом в двадцать девять с половиной суток и список из одиннадцати фамилий с графой «профиль».
– Он не покупает этот материал, – сказала она. – Он его добывает. Значит, есть месторождение и есть люди, которые там работают.
– Ты знаешь где, – сказал Мубай.
– Я знаю, куда двадцать два года уходили автобусы.
Оставались терминалы центра, и терминалы не открывались.
Синхэ просидела над ними шесть дней и на седьмой достала из сумки то, что возила с собой третий год, – четыре листа кальки с чертежами человекоподобного робота, оставленные матерью в чёрной коробке.
Она развернула их на столе и стала смотреть не на узлы, а на связи между узлами.
Конечность не соединялась с корпусом напрямую. Ни один блок вообще не соединялся с соседним: всё шло через один управляющий центр, и, чтобы отключить руку, требовалось обратиться не к руке.
Она вернулась к схеме защиты терминалов и провела то же построение.
Двадцать шесть машин. Двадцать шесть отдельных плат. И ни одной прямой связи между ними.
– Мы ломали замки по одному, – сказала она. – Их не надо ломать по одному.
Мубай посмотрел на кальку, потом на неё.
– Это одна рука, – сказал он.
– Это одна школа, – ответила Синхэ.
Открыть в читалке