Когда двигатель выключился и корабль лёг на курс, в кабине стало очень тихо.
Тишина была не такая, как на Земле. На Земле у тишины есть дно – холодильник, ветер, чей-то шаг этажом ниже. Здесь дна не было, и вместо него работал вентилятор системы очистки, ровно и без изменений.
Сэм отстегнул ремень и подтянулся к правому иллюминатору.
Земля стояла в нём целиком и уже не заполняла его. Была видна линия терминатора, и по ночной стороне шли пятна городов, а над ними – тонкая, неожиданно светлая полоса атмосферы, оказавшаяся на вид тоньше, чем он рассчитывал.
Он смотрел минут двадцать.
– Два года назад я ночевал на улице, – сказал он наконец. – Теперь лечу спасать Луну.
– Людей на Луне, – поправила Синхэ.
– Так звучит ещё невероятнее.
Мубай лежал в левом ложементе с закрытыми глазами и слушал собственную грудь.
Устройство работало ровнее, чем на Земле: без веса организм требовал меньше, и Лу Ци предупреждал об этом отдельно, три раза. Три года назад он ложился спать в одно и то же время, вставал в одно и то же время и точно знал, что будет делать в четверг через полгода.
Он открыл глаза и посмотрел вправо, туда, где над панелью торчал карандаш, которым Синхэ забирала волосы и который она сейчас держала в зубах, разбирая схему шлюза.
Возвращаться к прежнему расписанию ему не хотелось совершенно.
Перелёт занял трое суток.
Спали по очереди, привязавшись к ложементам. Ели из тюбиков, и Сэм на второй день объявил, что мясной паштет из тюбика хуже всего, что ему доводилось есть, включая то, чем кормили в лагере на южной дороге.
Дважды в сутки Синхэ выходила на связь с центром «Галактика» и один раз – с клиникой на побережье, где Лу Ци снимал показания с человека, который жил под чужим именем уже пятый месяц. Хэ Бинь держался. Провалов пока не было.
На вторые сутки Земля перестала быть местом и стала предметом.
База открылась на подходе не сразу. Сначала не было ничего: серая равнина, тени в кратерах, край Моря Дождей. Радар давал чистый горизонт.
Потом, на двенадцатом километре, она просто появилась – не выплыла из-за края, а возникла целиком, будто с неё сняли покрывало.
Синхэ на секунду отняла руки от панели.
Сооружение стояло на равнине и было высотой в несколько сотен метров: чёрное, матовое, не отражающее солнце, с гранями, которые сходились не под прямыми углами. По площади оно занимало столько, сколько занимает небольшой город. Из-под него в две стороны уходили низкие насыпи – укрытые галереи, тянущиеся к кратерам на горизонте.
Двадцать два года земные спутники смотрели на эту равнину и ничего здесь не видели.
– Поле, – сказала Синхэ, глядя на скачок помех в собственном канале. – Оно гасит не свет, а сигнал. Мы её сейчас видим глазами, а приборы – нет.
Садились по указаниям Ши Цзяня, вручную, потому что автоматика базы была отключена вместе со всем остальным.
Наружная стена вблизи оказалась не гладкой. Она была сложена из блоков размером с грузовик, и швы между ними шли без раствора, встык, и в перчатке шов не прощупывался.
Двери они не нашли бы никогда.
Ши Цзянь диктовал по радио: от посадочной площадки триста метров вдоль стены на север, до третьей насыпи, потом вниз по пандусу, засыпанному реголитом, потом влево. Малый шлюз открывался наружу и был того же цвета, что и стена.
За ним начинался коридор без света.
Шли впятером: трое с корабля и двое встречающих в лёгких скафандрах, у которых на плечах не было ни знаков, ни номеров. Коридор был длинный, метров двести, с уклоном вниз, и шаги в нём звучали неправильно – слишком коротко.
Потом открылась внутренняя дверь.
Синхэ ожидала увидеть отсеки. Она увидела улицу.
Зал уходил вверх метров на восемьдесят и в стороны – насколько хватало взгляда. Внизу шли улицы с домами в два и три этажа, между домами лежали газоны, и на газонах росла трава – низкая, ровная, светло-зелёная. Стояли деревья: тополя, невысокие, посаженные в ряд вдоль тротуара.
А над всем этим было небо. Голубое, с облаками, которые двигались.
Сэм снял шлем первым, потому что забыл, что его нужно снимать по команде.
Улица, на которую они вышли, называлась просто «первой»: табличка висела на углу дома, белая, с одним знаком.
Дома стояли ровными рядами, одинаковые, в три окна по фасаду, и окна выходили не наружу, а внутрь зала – на такие же окна напротив. Между рядами шёл тротуар, выложенный серой плиткой, и по тротуару, вдоль газона, тянулась разметка: две жёлтые линии, между которыми полагалось ходить.
Никто по ней не ходил. Все шли ровно посередине.
На перекрёстке, у тополя, стояла скамейка. Она была новая, чистая, и на ней никто никогда не сидел – это было видно по краске.
Открыть в читалке