Внутри работало своё притяжение – около трёх четвертей земного, и от этого шаг получался длиннее, чем нужно, и все трое первые полчаса шли неуклюже, как по палубе.
Воздух был тёплый, чуть суховатый, с запахом травы, и запах этот шёл не от травы.
– Она не пахнет, – сказал Ши Цзянь, заметив, как Сэм наклонился. – Её вывели без запаха, чтобы не мешала фильтрам. Запах добавляют в вентиляцию.
Ему было лет пятьдесят, у него была короткая седая борода и очень прямая спина человека, который сорок лет стоял по стойке смирно, потому что другого положения тела ему не показали.
Небо, объяснил он, работает от восьми утра до девяти вечера, а облака идут по записи двухнедельной длины, и старожилы знают эту запись наизусть.
Он рассказывал спокойно, ровно, отвечая на вопросы и не задавая своих.
Из трёх тысяч четырёхсот жителей базы больше двух тысяч попали сюда детьми: их привозили с Земли в возрасте от девяти до тринадцати лет. Настоящего неба они почти не помнили. Слово «дождь» знали все, потому что читали, и почти никто не мог вспомнить, как дождь ощущается на коже.
Развлечений не было. Выходных было два в год. Личных комнат не полагалось никому, кроме руководителей смен.
– У нас не запрещали семьи, – сказал Ши Цзянь и поправился: – У нас их не предусмотрели.
Фабрики работали сами и стояли в галереях, уходивших к кратерам. Люди работали в лабораториях, и работа делилась на четыре направления, из которых три Синхэ поняла с ходу, а четвёртое было названо словом, которого она не знала.
– Это его личное, – сказал Ши Цзянь. – Идёмте, он ждёт.
Хэлань Юаня держали в его собственных помещениях, на верхнем ярусе, под самым небом.
Дверь была одна, и за ней оказалась не камера, а комната с низким потолком, где вдоль стен стояли стойки аппаратуры, а посередине – кресло с высокой спинкой.
Кресло было то самое.
В нём сидел старик.
Ему было семьдесят три года, и он выглядел на девяносто. Левая половина лица не двигалась совсем, правая двигалась плохо. Кожа на скулах и на шее была стянута старыми рубцами – так стягивает ожог, который лечили давно и не до конца. Руки лежали на подлокотниках ладонями вниз, и пальцы были согнуты внутрь и не разгибались.
Он мог поворачивать голову и мог говорить. Больше он не мог ничего.
Позади кресла, на стойке, стоял шлем с двумя кабелями и мягким затылочным упором.
– Подойдите ближе, – сказал Хэлань Юань.
Голос был тот же, что в эфире. Единственное, что осталось от того человека на сером фоне.
Синхэ подошла.
Он рассматривал её лицо долго и очень внимательно, переводя взгляд с одной черты на другую, и она поняла, что он ищет.
– Не похожа, – сказал он наконец. – У неё был другой лоб.
– Где она?
– Я не знаю. – Он произнёс это без выражения. – Она ушла тридцать один год назад, и я тридцать один год не знаю где. Это единственный расчёт в моей жизни, который не сошёлся.
Он сказал, что взял её из приюта в шестнадцать лет, потому что она решала задачи, которые он ставил взрослым инженерам. Что она построила ему систему связи, узловую архитектуру и первую очередь спутниковой группировки. Что она сделала это к двадцати двум годам.
– Вы всё это вскрыли, – сказал он. – За двадцать шесть минут. Кто вас учил?
– Никто.
– Значит, она.
Синхэ посмотрела на шлем.
– Четвёртое направление лаборатории, – сказала она. – Клетки памяти и изменение ДНК. Двадцать два года. Для чего?
Он не стал уклоняться. Он ответил охотно, как отвечал Хуан Дэцин в подземном архиве, и по той же самой причине: ему нравилось объяснять.
Задача формулировалась просто. Перенести сознание в здоровое тело.
Не копию, не запись, не сохранённый слепок – именно перенос, полный, с непрерывностью. Клетки, способные нести чужую память, приживались, но носили её не дольше полугода. Дальше начинались провалы.
Двадцать два года и триста девяносто восемь человек не дали ему больше шести месяцев.
– Вы понимаете, что это значит? – спросил Хэлань Юань.
– Что вы состаритесь в этом кресле.
– Что я умру в нём, – сказал он. – Красивый человек на ваших экранах живёт в машине за этой стеной. Я включаю его и хожу. Двадцать два года я хожу по два часа в сутки.
Он повернул голову к шлему, и это движение далось ему тяжело.
– А потом меня из него вынимают.
Открыть в читалке