Ужин в честь гостей накрыли в столовой третьего яруса, где обычно кормили вторую смену.
Столы были длинные, металлические, привинченные к полу, с бортиком по краю – привычка, оставшаяся от первых лет, когда притяжение на базе ещё сбоило. Скамьи тоже были привинчены. Сели двести с лишним человек, и все двести пришли в одинаковых серых комбинезонах, потому что другой одежды здесь не выдавали.
Подали кашу.
Её принесли в двух больших кастрюлях, и по столовой прошло движение: люди привставали, чтобы посмотреть. Ши Цзянь объяснил, что это редкий состав, идущий из третьей лаборатории, полностью сбалансированный, и что его выдают четыре раза в год – по большим поводам.
Каша была тёплая, серо-бежевая и не имела вкуса вообще. Сэм съел ложку, помолчал и съел вторую.
– Очень питательно, – сказал он.
– Двадцать два процента белка, – с гордостью ответил сидевший напротив инженер лет сорока.
Разговор пошёл сам собой, и через десять минут за столом уже спрашивали не про орбиту, не про спутники и не про то, что будет с базой.
Спрашивали про еду.
Сэм рассказывал мороженое. Он рассказывал его подробно: что оно холодное настолько, что ломит зубы, что тает, если держать в руке, и что бывает разного цвета, и цвет означает вкус. Потом он рассказал жареное мясо – как оно шипит, как пахнет на всю улицу и почему корочка важнее середины. Потом суп, который едят горячим и от которого потеют.
За столом стало очень тихо.
Женщина лет тридцати пяти, старший лаборант, слушала, сложив руки на коленях, и в какой-то момент спросила:
– А правда, что на Земле человек сам выбирает, что ему съесть?
– Правда.
– Каждый день?
– Каждый раз, – сказал Сэм. – Утром одно, днём другое. Захотел – вообще не ешь.
Она посмотрела на него, потом на свою миску.
– А если выбрал неправильно?
– Тогда завтра выберешь по-другому.
Мужчина в конце стола спросил, много ли на Земле еды.
Сэм не сразу понял вопрос, а поняв, ответил честно: что где-то много, а где-то мало, и что он сам девять лет ел то, что доставалось.
– Но добавки просить можно?
– У нормальных людей – можно.
Синхэ сидела рядом с Ши Цзянем и слушала.
Это были не дети. За столом сидели инженеры, химики, программисты, врачи – люди, которые двадцать лет строили технику, до которой Земля не дошла. Они спрашивали про добавку.
– Они хотят домой, – сказал Ши Цзянь негромко. – Все. Я говорил с каждой сменой.
– Даже те, кто родился здесь?
– Здесь никто не родился, – сказал он. – У нас за двадцать два года не родился ни один человек.
Он сказал это ровно, как говорил всё остальное, и Синхэ отложила ложку.
– Почему?
– Не запрещали, – повторил Ши Цзянь. – Просто в проекте помещений нет комнаты, где можно закрыть дверь вдвоём. Каждый ярус на виду. Мы сначала смеялись над этим, потом перестали.
Он подумал и добавил:
– Первые годы двое всё-таки сошлись. Их развели по разным сменам – не в наказание, а по графику. Через полтора года они уже здоровались, как все.
Подготовку к эвакуации начали на следующее утро.
Транспортов у базы было шесть: тупоносые грузовые челноки, стоявшие в галерее у второго кратера, каждый на четыреста мест по нормам сидячей перевозки. Их не поднимали в воздух четыре года, и три дня механики проверяли двигатели и шлюзы, а Синхэ вела расчёт очередей: кто каким бортом, с чем и в каком порядке.
Люди начали собирать вещи заранее, и выяснилось, что собирать почти нечего.
У большинства помещалось всё в один холщовый мешок: смена белья, кружка, тетрадь. Тетради брали все.
К Синхэ подходили с вопросами, и вопросы шли по кругу.
Спрашивали, есть ли на Земле работа для человека, который двадцать лет считал траектории и больше ничего не умеет. Спрашивали, где будут жить и кто за это платит. Спрашивали, обязательно ли идти в школу тем, кому сейчас четырнадцать.
Инженер, объявивший про двадцать два процента белка, спросил, разрешат ли ему выйти на улицу одному.
Синхэ ответила на всё, что могла, и на два вопроса ответить не смогла.
Вечером она нашла Ши Цзяня в галерее у второго кратера, где он третьи сутки не отходил от челноков.
– Их будут делить, – сказала она.
– Я знаю, – ответил Ши Цзянь, не оборачиваясь от люка. – Мы двадцать два года были имуществом. Мы понимаем, как это выглядит.
Открыть в читалке