Испортить всё едва не успел человек, о котором никто ничего плохого не думал.
Он работал в центре управления восемнадцать лет, был старшим оператором и отвечал за расписание сеансов связи. Ему было под шестьдесят, он носил очки в тонкой оправе и подписывал сменный журнал круглым, очень разборчивым почерком.
В обеденный перерыв в зале оставались двое: девушка из третьей смены и практикант, гревший воду. Старший оператор вошёл, поздоровался с обоими по очереди, снял с подставки у двери огнетушитель и пошёл вдоль стоек.
Бил он плашмя, донышком, не размахиваясь широко, – так отбивают лёд с крыльца.
Он успел разбить четыре и добраться до пятого.
Мубай перехватил его на замахе, сзади, обхватив поперёк корпуса, и вместе с ним упал на пол между стойками. Огнетушитель откатился к стене и остановился, упершись в кабель.
Человек не сопротивлялся. Он лежал щекой на крошеве стекла, смотрел в потолок и повторял, что так надо, что это его работа и что учитель велел.
Очки у него слетели и лежали в полуметре, целые.
Поздно было в любом случае.
Сирена пошла через одиннадцать секунд – низкая, короткими сериями, по три гудка, и одновременно с ней по всей базе загорелись жёлтые полосы над дверями.
Синхэ добежала до зала за две минуты и села за первый уцелевший терминал.
Читала она недолго.
Разбитые экраны запустили не сигнализацию, а протокол защиты объекта. Через сорок восемь минут все шлюзы – наружные, внутренние, галерейные, посадочные – закрывались наглухо, и открыть их изнутри становилось нельзя.
В левом верхнем углу экрана шёл отсчёт: четыре цифры, менявшиеся раз в секунду. Кто-то двадцать два года назад решил, что сорока восьми минут хватит любому, кому положено остаться внутри.
Люди в этот момент были в жилых ярусах, а челноки – в галерее у второго кратера, за двумя километрами закрытых переходов.
– Всех к бортам, – сказала Синхэ, не поднимая головы. – Немедленно. Не собирать вещи, не пересчитывать по спискам, гнать как есть.
Ши Цзянь начал эвакуацию через полторы минуты.
Дальше в зал приходил только звук: топот в галереях, объявления по внутренней связи, голос Ши Цзяня, повторявший одно и то же на двух языках, и один раз – плач ребёнка, которого на базе быть не могло, а значит, плакал взрослый.
Сэм ушёл к посадочной галерее помогать с погрузкой: там на восемьсот метров хода приходились три узких перехода, и в переходах могли смять.
Мубай остался.
Синхэ заметила это на четвёртой минуте.
– Ты должен идти.
– Не мешаю?
– Нет.
– Тогда остаюсь.
Она больше не оборачивалась.
Мубай сел на пол у стойки, спиной к металлу, вытянув ноги поперёк прохода, и оттуда ему было видно и её затылок, и обе двери зала. Он не говорил ни слова сорок минут. Один раз он подал ей воду, потому что она дважды подряд провела языком по губам.
Протокол защиты не имел ни пароля, ни отмены: он был написан так, чтобы его нельзя было остановить – ни изнутри, ни снаружи, ни самим Хэлань Юанем.
Но он был написан по той же схеме, что и всё остальное.
Двадцать девять минут ушло на то, чтобы найти, где протокол опрашивает состояние шлюзов. На двадцать первой минуте Синхэ вынула карандаш из волос и положила его на стол: волосы мешали, а карандаш мешал больше.
Ещё восемь минут ушло на то, чтобы понять, что протокол не проверяет, откуда пришёл ответ.
Оставалось девять.
Из галереи по внутренней связи докладывали посадку бортами: первый закрыт, второй закрыт, третий берёт последних из жилого яруса.
Расчёт очередей она делала трое суток назад и помнила его наизусть: три тысячи четыреста человек на шесть бортов, по пятьсот шестьдесят с лишним на каждый при четырёхстах креслах. Недостающие места механики разметили мелом прямо на полу прохода – квадрат к квадрату, от переборки до переборки, по два человека в квадрат.
На четвёртом сорвался счёт: в очередь встали ещё девятнадцать человек, механики, которых считали уже погруженными.
– Сажайте в проходах, – сказала Синхэ в микрофон, не отрываясь от экрана. – Кончится мел – сажайте без мела. Пристёгивать некогда, пусть держатся друг за друга.
Она не стала отменять закрытие. Она встала между протоколом и шлюзами и начала отвечать за них сама: на каждый запрос – доклад, что створка уже закрыта и заблокирована.
Протокол получил тридцать четыре подтверждения подряд и успокоился.
Створки при этом остались открытыми.
Последнего человека внесли на борт шестого челнока за минуту до расчётного времени: это была женщина из четвёртой лаборатории, подвернувшая ногу в переходе, и её несли двое.
Синхэ и Мубай бежали два километра по галерее. Жёлтые полосы над дверями горели ровно, не мигая, и в каждом переходе стоял человек Ши Цзяня и махал рукой в сторону следующего.
Последние двести метров Синхэ бежала, держась за его локоть, потому что при трёх четвертях притяжения на бегу заносит, и слышала под пальцами, как тяжело он дышит.
Их втянули в шлюз последнего борта за руки, обоих сразу, и шлюз закрылся сам, штатно.
Старшего оператора, разбившего четыре экрана, погрузили на четвёртый борт вместе со всеми. Он был спокоен, помогал соседям пристёгиваться и на вопрос Сэма, зачем он это сделал, ответил, что не помнит, чтобы делал.
Шесть челноков поднялись с площадки у второго кратера с интервалом в девяносто секунд.
В иллюминаторе третьего борта, у самого прохода, стояли трое: инженер лет сорока, старший лаборант и мужчина, который спрашивал про добавку. Они смотрели вниз, на чёрное сооружение, уходящее из-под них, и никто из троих не сказал ни слова.
Первый раз за двадцать два года эти люди летели не по чужому расписанию.
Открыть в читалке