Хэлань Юаня взяли с собой.
Оставлять его на базе, за запертыми шлюзами, с системой, которая всё-таки досчитает до нуля, никто не предложил – ни военные с Земли, ни Ши Цзянь, ни жители, у которых было двадцать два года причин.
Кресло несли вчетвером, взявшись за полозья, потому что вынуть из него старика было нельзя: тело держалось на упорах, которые подгоняли под него двадцать лет. Несли молча, боком, в узком переходе задевая переборки. Один раз кресло качнулось, голова Хэлань Юаня легла набок, и поднять её сам он не смог.
На втором борту кресло поставили в грузовом отсеке и притянули ремнями к креплениям для контейнеров – накрест, в четыре точки.
Шлем с двумя кабелями остался на базе, на стойке, под погашенным небом.
На вторые сутки полёта Синхэ пришла к нему.
В грузовом отсеке горел дежурный свет, синеватый и слабый, и было слышно, как за переборкой работает регенерация воздуха. Он не спал. Он вообще, кажется, не спал.
– Спрашивайте, – сказал он.
Синхэ подтащила пустой контейнер и села так, чтобы её лицо оказалось на одном уровне с его лицом.
– Узловая архитектура спутниковой группировки, – сказала она. – Полностью. Кто автор?
– Я уже говорил.
– Скажите при свидетелях.
Позади неё стояли Ши Цзянь и офицер связи, державший записывающее устройство на раскрытой ладони, как держат блюдце.
– Систему построила Ся Ва, – произнёс Хэлань Юань отчётливо. – От первого чертежа до последнего протокола. Я поставил задачу и оплатил работу. Всё остальное сделала она. – Он помолчал. – Она была моложе всех, кого я на это ставил, и работала одна.
– Что в этой системе стоит за вашей подписью?
– Смета. – Голова повернулась к офицеру связи, и поворот занял у старика секунды три. – Последний протокол она закрыла в марте, а в апреле ушла. Запишите и это: с апреля я её не видел ни разу. Вашему совету понадобится.
Офицер связи посмотрел на индикатор записи и кивнул. Ши Цзянь не пошевелился вовсе.
Кай Ли стоял в шаге позади кресла.
Ему было двадцать шесть, он был из базовой охраны, попал сюда двенадцатилетним и три недели назад лично вязал пленнику руки в его собственном помещении. Ши Цзянь ставил его к креслу чаще других именно поэтому.
Через час после разговора Кай Ли отстегнул ремень, встал и пошёл вперёд по проходу.
Шёл он спокойно, не торопясь, глядя прямо перед собой, и по дороге посторонился, пропуская механика с бухтой кабеля. Шесть метров до переборки заняли у него секунд девять. У переборки он поднял руку и положил её на рычаг аварийного сброса давления – не дёрнул, а именно положил, как кладут ладонь на перила.
Сэм успел, потому что сидел лицом к переборке и потому что за девять лет привык смотреть на руки, а не на лица.
Он сбил Кай Ли с ног, повалил в проход между рядами и держал, пока не подошли двое.
Кай Ли не вырывался. Он лежал, дышал и повторял, что ничего не делал.
Потом, уже в санитарном отсеке, он сказал, что помнит, как отстегнулся, помнит, как встал, и не помнит, зачем шёл. Он повторил это четырежды разным людям и четырежды одинаково, не переставив ни слова.
Врач с базы посветил ему в зрачки и сказал то, что на базе знали все: обычное внушение здесь не работает. Их проверяли на внушаемость каждый год, всех трёх тысяч четырёхсот, и это входило в четвёртое направление лаборатории.
Кай Ли слушал, сидя на койке и держась за её край обеими руками.
– Я не хотел, – сказал он.
– Мы знаем, – ответил Ши Цзянь.
Хэлань Юань на все вопросы ответил, что не понимает, о чём речь.
К его креслу поставили двоих, и с этого часа их меняли каждые четыре часа, а рычаги аварийных систем на всех шести бортах закрыли кожухами и опечатали.
Садились в стране Y, на военном аэродроме, потому что полоса нужна была длиной в четыре километра.
Люки открыли через двадцать минут после посадки – ждали, пока остынут опоры.
Первым вниз пошёл Ши Цзянь, и он остановился на второй ступени трапа, потому что в лицо ему ударил ветер.
Ветер был самый обыкновенный, боковой, с запахом нагретого бетона и травы. Он трепал седую бороду, и Ши Цзянь стоял, держась за поручень обеими руками.
Он не двигался секунд десять. Сзади подпирали, но никто не сказал ни слова.
Дальше пошли все.
Они сходили на бетон и шли к траве, растущей вдоль полосы, и садились на неё. Не наклонялись – садились, а некоторые ложились. Женщина из четвёртой лаборатории, та, которую несли двое, сидела и перебирала стебли пальцами, как перебирают ткань в магазине.
Мужчина, спрашивавший про добавку, стоял и смотрел на облака, и облака шли не по записи.
Инженер, объявивший про двадцать два процента белка, дошёл до края поля, повернулся к остальным и сказал громко, на всё поле, что здесь пахнет.
Луна взошла в половине девятого.
Она стояла над деревьями, низкая и большая, и три тысячи четыреста человек одновременно подняли головы и смотрели на неё молча, потому что двадцать два года она была не над ними, а под ногами.
Открыть в читалке