Ужин накрыли в ангаре, потому что три тысячи четыреста человек не садились сразу ни в одну столовую базы ВВС: самая большая брала четыреста двадцать.
Синхэ отправила заявку на снабжение за трое суток до посадки и в графе о количестве написала цифру втрое больше расчётной. Интендант позвонил уточнить, не ошибка ли это. Она сказала, что не ошибка.
Столы поставили в четыре ряда. Мяса было четыре вида, рыбы три, супов два, и отдельно, в конце, стояли шесть контейнеров с мороженым, которые Сэм лично встретил у машины.
Первые двадцать минут почти никто не ел. Ходили вдоль столов и смотрели.
Потом начали пробовать – по чуть-чуть, откладывая ложку после каждого куска, будто сверяясь с чем-то внутри.
Женщина-старший лаборант подошла к раздаче трижды и на третий раз спросила разрешения. Ей сказали, что разрешения не нужно. Она вернулась к столу и долго сидела над полной тарелкой, не притрагиваясь.
Мороженое Сэм открыл сам, в половине десятого, и первую ложку съел у всех на виду, чтобы показать, как это делается.
Инженер, объявивший когда-то про двадцать два процента белка, поднёс свою порцию ко рту и тут же отдёрнул руку.
– Оно кусается, – сказал он.
– Это холод, – сказал Сэм. – Держи во рту и не глотай сразу.
Инженер попробовал ещё раз и просидел с закрытыми глазами полминуты. Потом открыл глаза, спросил, сколько стоит такой контейнер, посчитал в уме и сообщил столу, что это дешевле суточной нормы концентрата на одну смену.
Никто ему не ответил. За столом ели.
Решение международного совета пришло на четвёртый день, и его зачитали вслух в лекционном зале базы ВВС, потому что это было единственное помещение с рядами стульев.
Прибывших размещали на острове в двух с половиной километрах от побережья страны Y, площадью два квадратных километра: бывшая станция наблюдения, шесть жилых корпусов, причал и вышка. Формулировка была – карантинные мероприятия и медицинское наблюдение сроком до особого распоряжения.
Внешняя охрана – смешанный контингент четырёх государств. Выход с острова – по индивидуальному разрешению. Контакты с прессой – через пресс-службу совета.
Читавший держал лист на вытянутой руке и ни разу не поднял глаз. Дочитав, он сложил лист вдвое и спросил, есть ли вопросы.
Вопросов не было. Люди в серых комбинезонах слушали это стоя, хотя стульев хватало на всех: за двадцать два года объявления полагалось слушать стоя.
Двадцать два года назад людей не спрашивали, хотят ли они на Луну. Теперь их не спросили, хотят ли они на остров.
В зале, где объявили решение, поднялся крик, и кричали не жители базы, а представители трёх делегаций, потому что вопрос о том, кому достанутся лаборатории и специалисты, обсуждался уже пятый день и ни разу не был назван вслух.
Синхэ встала и подняла руку, и её услышали не сразу.
Потом она повернулась спиной к делегациям, к столу с микрофонами, и обратилась к тем, кто сидел в дальней половине зала в серых комбинезонах.
– Вы меня знаете три недели, – сказала она. – Вы мне верите?
Ши Цзянь встал первым. За ним встали остальные, не все сразу, рядами, как вставали в столовой третьего яруса.
– Тогда поезжайте на остров, – сказала Синхэ. – Живите там, лечитесь, ешьте что хотите и никому ничего не подписывайте. Я это отменю.
– Как? – спросил кто-то из середины зала.
– Пока не знаю.
Грузились на катера с южного причала базы, партиями по сорок человек, и очередь стояла вдоль бетонного парапета три с половиной часа.
Ши Цзянь ушёл с причала последним и перед самыми сходнями отвёл Синхэ на два шага в сторону, за сложенные ящики, где их не было видно от контроля.
Он расстегнул нагрудный карман комбинезона и вынул оттуда плоский чёрный носитель размером с ладонь, тёплый, без единой надписи на корпусе.
– Здесь всё, – сказал он и вложил его ей в руку ребром, как вкладывают ключ. – Двадцать два года четырёх направлений. Я снял копию в последнюю ночь, когда вы возились со шлюзами.
– Зачем вы отдаёте это мне?
– Затем, что если это лежит у нас, нас будут держать вечно.
Он застегнул пустой карман и проверил его ладонью – привычкой человека, который двадцать два года носил в этом кармане пропуск, – и пошёл к сходням.
В Хуа Ся её встретили в аэропорту, и встречала не семья.
Трап подали к служебному выходу, в стороне от терминала, и внизу, на бетоне, стояли трое и чёрная машина с открытой задней дверью.
Женщина, вышедшая вперёд, была лет сорока пяти, в сером костюме без единой лишней детали, и разговаривала, глядя не в лицо, а в раскрытую папку. Её звали Тун Лян, она входила в Государственный совет и вела там комиссию по безопасности научных программ, а с недавних пор – ещё и рабочую группу по лунным материалам.
Синхэ сошла с последней ступени и остановилась.
– Носитель, – сказала Тун Лян. – Он проходит по перечню сведений особой важности. Передайте его мне.
– На основании чего?
Тун Лян перевернула страницу в папке.
– На основании государственной необходимости.
– Это не основание, – сказала Синхэ. – Покажите постановление или решение совета. Я подожду.
Один из сопровождающих сделал полшага вперёд и остановился, потому что Тун Лян не подала знака. Она подняла глаза от папки первый раз за весь разговор и посмотрела Синхэ не в лицо, а на карман.
– Вы понимаете, что делаете.
– Понимаю, – сказала Синхэ. – Жду постановление.
К служебным воротам она пошла пешком, мимо чёрной машины, и задняя дверь так и осталась открытой.
В такси она положила носитель на колено и просидела так весь путь до города. Двадцать два года работы трёх тысяч четырёхсот человек весили меньше телефона и грелись от ладони.
Постановления не было ни в тот день, ни на следующей неделе.
Открыть в читалке