Всё предложение уместилось у Синхэ на одной странице.
Пока передовое знание лежит в одном сейфе, у трёх тысяч четырёхсот человек есть две дороги: в оружие или в добычу. Если знание раздавать всем желающим, держать его носителей станет незачем.
Страницу читали в кабинете старейшины Шэнь, где на стене висела карта провинций, а на столе горела лампа с зелёным стеклом, включённая среди дня.
Президент дочитал, положил лист на стол и разгладил его ладонью от середины к краям.
– Меня спросят, что мы с этого имеем, – сказал он.
– Ничего, – сказала Синхэ. – В этом и смысл. Тот, кто раздаёт, не может быть тем, кто прячет.
– А если раздать половину, а половину придержать?
– Тогда через год об этом напишут, и мы будем теми, кто прятал.
Старейшина Шэнь думал дольше всех. Он взял лист, поднёс его к лампе, перечитал с начала, шевеля губами на числах, и вернул на стол.
– Печатайте, – сказал он.
Заброшенный учебный комплекс на северной окраине города А стоял пустым девять лет: четыре корпуса, поле по пояс в траве, котельная с провалившейся крышей и вывеска, с которой отвалились две буквы.
Смотреть поехали вечером, с фонарём, потому что света в корпусах не было. В бывшем деканате Мубай попробовал стол ладонью, и столешница осела внутрь мягко, как мокрая бумага.
Бумаги подписали на капоте машины, под фарами. Пятьсот миллионов, без торга.
Расходы Мубай взял на себя целиком:
– Я умею покупать здания. Всё остальное здесь умеешь ты.
Вывеску с двумя отвалившимися буквами сняли на другое утро. Она пошла целиком, вместе с креплениями, и легла в траву лицом вниз.
– Что писать? – спросил рабочий, разматывая рулетку.
– Академия «Галактика», – сказала Синхэ. – В одну строку. Название короткое.
Первый набор объявили через четыре месяца, когда в двух корпусах доделали крыши, а в третьем ещё стояли леса. Платы не назначили никакой – ни за обучение, ни за общежитие, ни за учебники. Условие было одно: всё, что здесь получено, публикуется целиком, вместе с неудачными опытами.
Заявления принимали в вагончике у ворот, потому что приёмную не успели покрасить.
Сэм, Али, Вольф и Кэрн попали в первый набор.
На радиотехнике на второй неделе разбирали согласование антенн. Преподаватель, человек лет шестидесяти, вёл мелом по доске и произносил слово «трансформатор» так, будто оно всё объясняло.
Кэрн поднял руку с последнего ряда.
– Так не будет, – сказал он.
– Что именно не будет?
Кэрн спустился к доске, взял мел щепотью, как берут отвёртку, и дорисовал к схеме короткий кривой отрезок.
– Тут кабель, – сказал он. – Восемь лет тут был кабель. Если считать по-вашему, на приёме идёт шум, и башня молчит. Мы так теряли связь дважды, и второй раз – ночью.
– Как называется то, что вы сейчас нарисовали?
– Не знаю. Я это делал, а не называл.
Преподаватель посмотрел на доску, потом в журнал, потом опять на доску.
– Это называется четвертьволновый трансформатор, – сказал он. – Садитесь. С понедельника поведёте практику у второй группы.
Вольфа на этом занятии не было: ему разрешили разобрать турбину в мастерской этажом ниже, и он вышел оттуда только к темноте, чёрный по локоть и совершенно довольный.
Али в тот же час сидела на травматологии. Преподаватель перечислял открытые переломы, и на четырнадцатом пункте она подняла руку.
– Одиннадцать из них я видела, – сказала Али. – Два зашивала сама. Ниткой из аптечки.
Ей поверили не сразу.
Сэм ходил на всё подряд и жаловался, что от сидения болит спина.
– На улице я столько не сидел, – сказал он однажды в столовой. – На улице сидишь – значит, ждёшь. А тут сидишь – значит, работаешь.
Первую олимпиаду объявили осенью, и заявок пришло больше, чем коек в общежитии.
Разбирали их в бывшем деканате – том самом, где столешница когда-то осела под ладонью Мубая. Стопки стояли на полу вдоль стены, отдельно по каждому предмету, и на каждой сверху лежал лист с числом. Комиссия сидела до полуночи вторую неделю подряд.
– Информатика, математика, физика, медицина, экономика, – сказала женщина из приёмной, подводя нижнюю строку. – Двести сорок человек сверх мест. Кому отказываем?
– Никому, – сказала Синхэ. – Снимите два этажа в санатории за городом и пустите автобус утром и вечером.
– Санаторий не бесплатный.
– Академия тоже, – сказала Синхэ. – Просто платит не тот, кто учится.
Гостей начали свозить с четверга. У ворот поставили флаги двадцати с лишним государств на одинаковых древках, и охрана трижды переделывала схему проходов, потому что делегации не желали идти в одну дверь.
Третью схему Синхэ забрала себе и читала её вечером, сидя на подоконнике вагончика у ворот.
По служебному проходу шли восемь человек: шесть сопровождающих, водитель и техник по звуку. Накануне в этой же строке стояло семь.
В журнале выдачи, лежавшем тут же на столе, бейджей на этот проход значилось тоже восемь, и восьмой был вписан от руки, другой ручкой.
– Это кто? – спросила она у начальника смены.
Тот заглянул в свой экземпляр. В его экземпляре строка была напечатана вместе со всеми.
– Второй техник по звуку, – сказал он. – Их всегда двое.
– Вчера был один.
Проверить он обещал к утру. Утром на площадку пошли автобусы, и времени у него не осталось.
Церемонию назначили на пятый день, в актовом зале первого корпуса, отремонтированном последним. Пахло краской, и половину стульев привезли утром.
Синхэ сидела в первом ряду сбоку и считала, сколько человек прошло к сцене. Наградные папки лежали на столике у трибуны стопкой, углом к краю, и служащий поправлял эту стопку каждые две минуты.
Президент читал имена с трибуны по-старому, с папкой в руке, и после каждого имени зал хлопал.
Он назвал третье имя, повернулся к залу, чтобы посмотреть, кто идёт, и осел набок, задев локтем микрофон.
Звук от микрофона вышел громче всего остального.
Открыть в читалке