Способ лишить семью Тун политического прикрытия был один, и Синхэ он не нравился.
Разговор случился ночью, на кухне дома в городе Т, где третьи сутки никто толком не спал. На столе стояла коробка с копиями следственных материалов, привезённая днём, и её так и не открыли.
– Я не политик, – сказала она. – Я решаю задачи. Президент решает людей.
– Ты решаешь людей с восемнадцати лет, – сказал Мубай. Он стоял у плиты и грел воду, потому что руки требовали занятия. – Просто у тебя это называлось иначе.
– Если я проиграю, я потеряю и то, что уже сделано.
– Если ты не пойдёшь, выиграет она. – Он поставил чашку перед ней. – И первым делом сожжёт документы, вторым – свидетелей. Ши Цзянь в этом списке есть.
Синхэ посмотрела на чашку и не притронулась к ней.
За окном было темно, и в стекле отражались двое: она за столом и он у плиты.
– Сколько там пунктов? – спросила она наконец.
– В программе?
– В том, что придётся делать.
Мубай не ответил, потому что ответа не было. Синхэ придвинула к себе лист, лежавший на столе с вечера, и написала на нём цифру один.
Утром она подала документы на выдвижение.
Свели их с Тун Лян один раз – в телестудии на улице Радио: две трибуны в четырёх метрах друг от друга, между ними ведущий с секундомером.
Тун Лян пришла с папкой и положила её на трибуну неоткрытой.
– У наших границ стоят чужие корабли, – сказала она. – В двух с половиной километрах от берега живут три тысячи четыреста человек, которых не проверял никто. Болезнь, от которой умирали в городе А, вышла из зала, где распоряжалась моя соперница. Я обещаю границы, проверки и покой. Что обещает она?
Ведущий повернул голову.
– Ничего, – сказала Синхэ. – Обещать буду в конце срока, за то, что успею сделать. Сейчас могу назвать только сделанное и его цену.
– Люди не голосуют за цифры.
– Проверим, – сказала Синхэ.
Папку Тун Лян так и не открыла. По регламенту у неё оставалось ещё три минуты, и она отдала их перечислению угроз – по одной на минуту.
Синхэ говорила короче. На каждой встрече она начинала с того, что уже сделано, продолжала тем, что сделано плохо, и заканчивала списком решений, за которые отвечает лично. Список был короткий и состоял в основном из чисел.
За шесть недель она объехала одиннадцать провинций и ни разу не вышла на сцену под музыку: в штабе посчитали, что выход под музыку отнимает две минуты, а две минуты – это ещё один пункт списка.
В седьмой провинции микрофон ей поставили в поле, у зернохранилища, потому что дом культуры стоял в лесах. Слушали стоя, человек четыреста. Она говорила двадцать две минуты, и на двадцать третьей из третьего ряда поднялась рука.
– Электричество почём будет?
– В стране или у вас?
Мужчина не понял вопроса и повторил свой.
– Потому что это разные цифры, – сказала Синхэ. – По стране я вам назову среднюю, и она будет красивая. У вас в уезде киловатт стоит на одиннадцать фэней дороже, потому что линия идёт через перевал и половина уходит в провод. Через два года будет подстанция, и разница станет четыре фэня. Совсем она не исчезнет.
В поле помолчали.
– А чего не сказали, что исчезнет? – спросил тот же голос.
– Потому что не исчезнет.
Один раз, в зале на тысячу человек, из середины крикнули, что женщина страну не удержит.
– Возможно, – сказала Синхэ. – Проверить можно только одним способом.
Голосование шло в субботу.
Свой голос она отдала в восемь утра, на участке в школе номер одиннадцать города А: спортзал, кабины под баскетбольным щитом, урна на месте судейского столика. Женщина за столом выдачи искала её в списке дольше положенного, потому что искала не на ту букву, и извинилась дважды.
Ночь подсчёта Синхэ провела не в штабе, а в мастерской при Академии, потому что там был приличный чай и никто не поздравлял заранее. На столе лежала разобранная плата, паяльник стоял на подставке, в углу бормотал приёмник, который она дважды выключала и дважды включала обратно.
Штаб звонил каждые сорок минут и называл проценты по провинциям. На четвёртом звонке она попросила не звонить, пока не будет всей цифры.
В половине третьего в мастерскую заглянул сторож и спросил, выключать ли свет в коридоре. Синхэ сказала, что пусть горит.
Всю цифру принёс Мубай: зашёл, встал в дверях, не снимая пальто, и назвал два числа. Между ними было четыре процента.
Синхэ дослушала до конца, хотя после первого числа считать было уже нечего.
– И что теперь? – спросил он.
– Теперь работать, – сказала Синхэ и выключила паяльник.
Материалы следствия предъявили наутро после подсчёта, когда семья ещё принимала соболезнования от союзников.
Тун Тяньжун вошёл в служебный подъезд резиденции в семь сорок, как входил восемнадцать лет. Пропуск сработал и в этот раз: дверь щёлкнула, впустила его и закрылась за спиной. Свет в подъезде горел дежурный, вполнакала, и лица разбирались плохо.
Их было четверо.
Тун Тяньжун не спросил, в чём дело.
– Кто подписал? – спросил он.
– Генеральный прокурор.
– А кто внёс?
Ему не ответили, и по тому, что не ответили, он понял всё остальное. Пропуск он отдал сам, не дожидаясь, пока попросят, и положил его на подоконник, а не в чужую руку.
Тун Лян взяли в аэропорту через два часа. Она стояла третьей от стойки регистрации, с одним чемоданом и без сопровождения, и когда к ней подошли, повернулась не к ним, а к табло, будто рейс ещё мог что-нибудь изменить.
Папки при ней не было.
Присягу она читала в Большом зале совета, в десять утра, без бумаги.
Текст занимал четыре минуты. Она произнесла его ровно, не повышая голоса, и остановилась один раз – на слове «защищать», потому что в этом месте по регламенту полагалась пауза, а не потому, что забыла.
Зал стоял. Мубай стоял в первом ряду и смотрел не на неё, а на людей, которые смотрели на неё. С краю второго ряда человек из протокольной службы вёл пальцем по бумаге, сверяя текст, и на третьей минуте перестал сверять.
Потом, в коридоре, Мубай сказал:
– Четыре минуты. И ни одного лишнего слова.
– Их не было в тексте, – сказала Синхэ.
Наградой победа не была. Синхэ приняла должность в стране, ждавшей следующего удара, и в мире, где часть столиц уже подбирала для неё слово «преступница».
Ждать пришлось два дня.
Открыть в читалке