Лисса нашла его сама.
Она не прислала слугу, не написала записку и не обратилась к Вестре, хотя та наверняка назначила бы цену и такой встрече. Лисса пришла ночью в старую молельню за залом родовых клятв. На её стенах висели не портреты, а пустые медные круги. Когда-то на них писали имена умерших детей, но потом Совет решил, что пустые круги выглядят приличнее.
Элиан пришёл один. Рисковать было глупо, но он не хотел превращать разговор с сестрой в допрос под охраной.
Лисса стояла у третьего круга в простом сером платье без знаков рода. Волосы она неровно заплела сама, видимо, в спешке. Под глазами темнели следы бессонницы.
«Ты живой», – сказала она.
«Пока это спорное звание».
Она не улыбнулась.
Раньше Лисса смеялась первой, даже когда боялась. В детстве она пряталась за шторой в комнате короля и передразнивала министров: один пищал, другой говорил как старый котёл, третий всё время будто давился сливой. Элиан смеялся так громко, что их быстро находили.
После нескольких смертей и отречения в Зале Крови это детство казалось почти чужим.
«Мне снятся вещи», – сказала Лисса.
Элиан насторожился.
«Какие?»
Она обняла себя за плечи.
«У тебя кровь на губах. Орм поднимает меч. Миран стоит в коридоре, а люди проходят сквозь неё, не замечая. Шани ждёт у двери. На Троне каждый раз по-разному вырезано твоё имя».
Она говорила быстро, пока хватало силы.
Потом заговорила тише:
«Есть ещё два сна. Они другие».
Элиан не перебил.
Лисса подняла руку к горлу. Там, где на Совете вспыхнула родовая клятва, осталась тонкая красная линия – след заклятия, а не рана.
«В одном сне я сама, без всякой клятвы, подписываю твою казнь. Я там уже взрослая, на пальце у меня печать регента. И я знаю: если ты умрёшь, дворец наконец станет моим».
Элиан слушал молча и слышал только дыхание сестры в пустой молельне.
«Во втором сне ты стоишь в пепле. Вокруг лежат люди моего дома. Не нашего, а моего. Я не узнаю их лиц, но знаю, что любила их. Ты стоишь среди них, весь в саже, и я уверена, что это сделал ты».
Элиан мог бы разозлиться, но уже видел карту старого распада. В одном из других Черновиков он действительно мог оказаться виновным в гибели людей Лиссы.
«Это может быть ложью», – сказал он.
«Я знаю».
«Или не нашей версией».
«Я знаю».
«Лисса…»
«А ещё я знаю, что часть меня хочет, чтобы ты исчез».
От этого признания Элиану стало больнее, чем от рассказа о кошмарах.
Она не отвела глаза.
«Я любила тебя. Наверное, и сейчас люблю. Но рядом с тобой всё всегда сводилось к тебе. Отец молчал о тебе. Для Саверна я была лишь способом заставить тебя подчиниться. Даже когда тебя объявили ошибкой, Трон всё равно не выбирал меня. Я была признанной дочерью, Элиан, но жила как запасная наследница».
Элиан хотел сказать, что не просил об этом, но промолчал. Его возражение ничего не меняло в жизни Лиссы.
«Я не знал», – сказал он.
«А если бы знал, что изменилось бы?»
Ответа не было.
Лисса села на каменную скамью. Она выглядела не как принцесса, которую нужно спасать, а как человек, уставший от решений, которые другие принимали за неё.
«Саверн сказал, что ты дверь».
«Он любит эту мысль».
«А если он прав?»
Элиан сел напротив неё.
«Тогда я должен решить, кого впустить».
Она посмотрела на него почти с ужасом.
«Ты слышишь себя?»
«Да. И мне не нравится».
Дверь молельни тихо скрипнула.
Миран вошла без стука с коротким клинком в руке. Судя по растрёпанным волосам и сбившемуся дыханию, она только что проснулась после очередного кошмара.
«Я видела коридор», – сказала она.
Лисса поднялась.
Миран остановилась, увидев её.
«Простите, ваше высочество».
Слова прозвучали сами собой, по привычке. Но на лице Миран было не почтение, а растерянность.
«Какой коридор?» – спросил Элиан.
«Тот, которого нет. На северной заставе. Я каждую ночь иду по нему, слышу, как отец зовёт меня по фамилии, а потом просыпаюсь и чувствую повязку на руке. Но ни повязки, ни службы, ни дома больше нет».
Она посмотрела на Лиссу.
«Сегодня там были и вы. Вы плакали и говорили, что, если он снова умрёт, вспомните всё».
Лисса побледнела.
Элиан встал.
Воспоминания из других Черновиков приходили уже не только к Элиану. Сначала собственную смерть увидел Тавель, теперь чужие жизни снились Лиссе и Миран. Вскоре их мог вспомнить и Саверн. Возможно, уже вспомнил.
Система отозвалась глухо, словно голос шёл через стену:
«Память другого Черновика распространилась на свидетелей. Стабильность текущего Черновика снижена».
Лисса закрыла глаза.
«Если ты снова умрёшь, – сказала она, – я, кажется, вспомню всё».
Она открыла глаза, и в них не было ни детства, ни простого прощения.
«И тогда, возможно, возненавижу тебя по-настоящему».
Открыть в читалке