Нура аль-Банья закрыла двери хаммама изнутри и велела двум девочкам-служанкам не подходить к западной стене.
«Если кто спросит, пленник кричит», – сказала она.
Одна девочка побледнела.
Нура добавила погромче:
«Пусть думают, что мы добрые женщины и не выносим мужских криков».
В хаммаме было тепло, но не роскошно. Дворцовые бани берегли воду даже для знатных. Низкий пар пах медью, мокрым камнем и горькой апельсиновой коркой. За стеной тихо говорили женщины, и к вечеру любой шёпот мог стать городским слухом.
Зулайха поставила рядом с Иньиго чашу с водой. Возле неё лежали чистая тряпица и маленький нож.
Иньиго посмотрел на нож.
«Для меня?»
«Для лжи».
«Ты вырезаешь ложь ножом?»
«Нет. Но иногда иначе до неё не добраться».
Иньиго едва заметно улыбнулся, но тут же поморщился от боли. Нура срезала старую повязку. Под ней открылась узкая, плохо промытая рана с уже потемневшими краями. Рядом с запястьем, натёртым цепью до крови, Зулайха увидела старый ожог.
Она не коснулась его.
Ожог напоминал неровный круг с короткой линией сбоку. Лекарь увидел бы лишь старый шрам, но Зулайха узнала метку поворота воды.
Знак ставили не на людях.
Такой знак ставили на камне или дереве, чтобы мастер даже в темноте нашёл скрытую заслонку и не свернул в ложный ход.
«Откуда это?» – спросила Зулайха.
Иньиго опустил взгляд на руку. Он явно не ожидал, что Зулайха узнает знак.
«От отца».
«Твой отец клеймит сыновей водными метками?»
«Мой отец клеймит всё, что считает своим».
Нура тихо выругалась, а потом крикнула для тех, кто мог слушать за дверью:
«Держи его крепче! Кастильцы всё время дёргаются».
Зулайха взяла тряпицу.
Иньиго резко повернул плечо.
«Не этой водой».
Нож звякнул о чашу. Зулайха не подняла его.
«Почему?»
«В ней соль».
«Вся вода в городе теперь с солью на языке».
«Не такая. Эта пришла из дворцового альхиба. Но альхиб сейчас наполняют не из верхнего хода».
Зулайха замерла.
Нура перестала делать вид, что разбирает повязки.
«Ты пробовал воду?»
«Я слышал, как её несут. Кувшины из этого альхиба звенят глуше: вода тяжелее. В ней известь из нового рва».
Зулайха поднесла чашу к губам и лишь коснулась воды языком.
Сначала она почувствовала холод, затем слабый привкус камня и едва заметную горечь извести. Другой человек принял бы её за горечь от страха.
Но Зулайха знала воду.
Эта вода не должна была быть здесь.
«Кто велел тебе сказать это?» – спросила она.
Иньиго устало посмотрел на неё.
«Если бы мне велели, я сказал бы это во дворе. При всех».
«Чтобы купить себе жизнь?»
«Чтобы купить себе смерть получше».
Нура принесла другую, маленькую чашу из женского запаса хаммама. Вода в ней пахла медью и горячим камнем, но извести не было. Зулайха промыла рану. Иньиго сжал зубы и не издал ни звука.
Его упрямое молчание раздражало Зулайху сильнее крика.
«Ты боишься воды?» – спросила она.
«Нет».
«Тогда почему дёрнулся?»
Он долго молчал.
За дверью кто-то прошёл. Сандалии скользнули по плитке, остановились и двинулись дальше. Нура на всякий случай начала громко ругать отсутствующую служанку.
Иньиго заговорил тише:
«В лагере воду льют на рану, когда хотят узнать, где человек спрятал тайный ход. Чистой водой пытают тех, кого собираются оставить в живых. Солёной – тех, кто нужен только до первого ответа».
Зулайха перевязала рёбра. Потом положила руку рядом с его запястьем, не касаясь ожога.
«Я не стану пытать тебя ради ответов».
Он посмотрел на её руку.
«Тогда ты проиграешь тем, кто станет пытать».
«Может быть».
«Твой Юсуф не проигрывает».
«Он не мой».
«Но ключи у него».
«Ключи бесполезны, если не знаешь, куда течёт вода».
На этот раз Иньиго действительно улыбнулся.
Зулайха затянула повязку.
«Ты сказал во дворе: северная вода стоит на семь ладоней ниже. Где она?»
Он закрыл глаза.
«Если скажу, ты отдашь меня Юсуфу?»
«Если солжёшь».
«А если правда будет хуже лжи?»
Зулайха взяла нож из чаши и положила его на камень между ними.
«Тогда решим, что делать с этой правдой. Пытать тебя я всё равно не стану».
Иньиго открыл глаза.
Снаружи снова прошли шаги. Кто-то остановился у двери.
Иньиго сказал почти шёпотом:
«Вашу воду уже отвели. Не короли. Кто-то из ваших».
Нура уронила чистую тряпицу.
За дверью шаги исчезли.
Эта правда не освобождала. Её ещё предстояло доказать – вдвоём.
Открыть в читалке