К рассвету Юсуф объявил, что старый Абу Салим упал в темноте, когда голуби сбили фонарь. Признай он убийство, все вспомнили бы предсмертные обвинения старика.
После смерти Абу Салима Юсуф снял стражу с Иньиго.
Так он сказал.
«Пленник под водным договором не должен выглядеть преступником, пока дочь Халида ведёт проверку».
Нура, услышав это, сплюнула в медную чашу для грязной воды.
«Когда Юсуф даёт свободу, считай двери».
Зулайха считала.
Два стража ушли от хаммама. Один остался на дальнем углу, слишком далеко, чтобы вмешаться, но достаточно близко, чтобы видеть. У нижнего сада стоял мальчик Юсуфа с кувшином. Особенно тревожила пустая крыша, где обычно сидели голуби.
Иньиго пришёл сам.
Без железа на руке он выглядел не свободнее, а голее. Ожог на запястье был открыт. Метка поворота воды краснела на коже, как след отцовской руки.
«Это ловушка», – сказал он.
«Да».
«И мы всё равно идём?»
«Если не пойдём, Юсуф скажет, что воду отвели по моей печати. Если пойдём, он узнает дорогу».
«Тогда зачем?»
Зулайха посмотрела на Нуру.
Та достала женский ключ хаммама.
«Потому что он узнает не тот ход».
Женская дверь скрывалась за тёплой стеной, где пар держался дольше, чем в главной бане. Обычно там хранили масла, старые ткани, травы для рожениц, уксус и треснувшие медные чаши. На картах, которыми пользовались мужчины, за этой стеной был обозначен сплошной камень.
Нура вставила ключ.
Замок повернулся без звона.
За дверью был не коридор, а узкий влажный спуск. Камень пах мылом, известью и старым железом. Рафик пролез первым, потому что взрослому пришлось бы идти боком.
«Если я умру, скажите, что я был свидетелем», – прошептал он.
Нура хлопнула его по затылку.
«Если умрёшь, я сама тебя прибью».
Рафик фыркнул, но Нура ещё долго не убирала руку с его плеча.
Они долго спускались. Сначала сквозь стену доносились капли и женские голоса из хаммама. Чем ниже они уходили, тем тише становилось. Наконец остался только слабый ветер, холодный, как снег в горах.
Иньиго остановился у поворота.
«Здесь нет воды».
«Камень помнит, где текла вода», – сказала Зулайха.
«У вас даже пустота говорит как мастер».
«У вас даже правда приходит в виде ловушки».
Он не ответил.
Шедший впереди Рафик вдруг присел.
«Метка».
На почерневшей от сырости деревянной подпорке был выжжен тот же знак, что на запястье Иньиго: круг, короткая линия и срез сбоку. Рядом белела свежая царапина. Недавно кто-то проверял это место ножом.
Иньиго коснулся запястья.
«Такая же метка была в траншее».
«Твой отец знал этот знак?»
«Он говорил, что знаки нужны тем, кто боится забыть. А потом жёг их на вещах, которые хотел помнить сам».
«И на тебе».
Иньиго опустил руку.
«Я был его вещью дольше, чем сыном».
Нура, шедшая впереди, прошептала: «Тише».
За стеной едва слышно заговорил человек:
«Не поворачивайте верхний зуб».
Зулайха перестала дышать.
Рафик прижал к груди фонарь.
Голос повторил:
«Верхний зуб ведёт к рву».
Зулайха пошла на голос. Нура попыталась её удержать, но, поняв, кого та надеется найти, отпустила.
За поворотом находилась сухая ветвь асекии. Камень белел от извести. На стене висела обожжённая верёвка, похожая на найденную у Абу Салима, но узлов здесь было больше.
Семь.
Потом три.
Потом один длинный, оплавленный до черноты.
За решёткой слухового хода сидел Халид аль-Маири.
Он был худым и седым. Зулайха много раз видела это лицо во сне и боялась увидеть наяву. Глаза Халида были открыты, но белёсые пятна закрывали зрачки: он ослеп.
Зулайха не смогла сказать «отец». Целый год она винила себя в его смерти.
Халид повернул голову на звук её дыхания.
«Зулайха?»
Вот тогда она упала на колени.
Иньиго неподвижно стоял позади. Нура закрыла рот рукой. Рафик молча плакал.
Халид протянул руку через решётку, но не нашёл лица дочери. Зулайха сама прижалась щекой к его пальцам.
Он осторожно провёл пальцами по её щеке.
«Ты выросла», – сказал он.
«Ты жив».
«Живых тоже можно спрятать».
Она хотела спросить тысячу вещей. Почему не звал. Почему не вернулся. Почему оставил ей имя предателя. Почему в ту ночь пошёл один. Почему она открыла калитку и этим помогла не спасению, а исчезновению.
Но Халид поднял лицо, прислушиваясь к воде за стенами.
«Кто с тобой?»
«Нура. Рафик. Пленник под водным договором».
Иньиго шагнул ближе.
Халид замер.
«Скажи хоть что-нибудь», – попросил он.
Иньиго не нашёл ответа.
«Песню», – шепнула Зулайха.
Иньиго тихо произнёс:
«Снеговая вода не любит гордую руку».
Халид закрыл слепые глаза.
«Амина», – сказал он.
Имя эхом прокатилось по сухой асекии.
«Ты знал её?» – спросил Иньиго.
Халид не ответил сразу.
Где-то наверху, очень далеко, стукнула дверь.
Юсуф или его люди уже могли проверять опустевшие комнаты хаммама.
Халид сжал пальцы Зулайхи.
«Слушайте меня. Подземный путь не закрыт: его можно открыть с другой стороны. Но если повернуть верхний зуб, вода хлынет в ров и унесёт всех, кто окажется внизу. Не только войска. Всех».
Зулайха крепче сжала его руку.
«Кто закрыл асекию?»
Халид повернул лицо к ней.
«Я».
Она не смогла вдохнуть.
«Не для врага, – сказал он. – От врага. И от нас».
«Слышите?» – прошептала Нура.
Теперь слышали все.
Сверху донеслись уверенные шаги по камню.
Юсуф снял охрану, чтобы они сами привели его к живому Халиду.
Халид быстро заговорил:
«Дочь, если Юсуф войдёт сюда, он заставит меня свидетельствовать в свою пользу. Если Гонсало узнает, что ты нашла меня, он заберёт мальчика с песней. Вы должны уйти разными ходами».
«Я не оставлю тебя».
«Ты уже однажды открыла мне калитку, потому что верила мне. Теперь закрой дверь, потому что веришь воде».
Иньиго подошёл к решётке.
«Внешний упор. Где он?»
Халид внимательно вслушался в его голос.
«В твоей матери».
Шаги стали ближе.
Нура схватила Зулайху за плечи.
«Уходим».
Халид поднял руку.
«Зулайха».
Она обернулась.
«Воду нельзя судить мечом».
Зулайха знала эту фразу всю жизнь.
Только теперь она поняла: отец говорил не только ей, но и всему городу.
За поворотом вспыхнул чужой фонарь.
Открыть в читалке