К рассвету Юсуф дал городу дворцовую правду.
Абу Салим, старый мастер камня, упал в темноте, когда испуганные голуби сбили фонарь. Плитки при нём не нашли, значит, никакой плитки не было. Последние слова старика списали на смятение и давнее чувство вины.
Рассказ звучал правдоподобно. И всё же смерть старика мешала хранителю ключей: заставить Абу Салима отречься от своих слов было уже нельзя. Оставалось убедить город, что никаких слов не было.
Водный суд собрали у нижнего альхиба, а не у Львиного фонтана. Боабдиль пришёл без музыки и без поэтов. С ним были старшие мастера, квартальные старшие, писцы, двое людей Юсуфа, Элиаз с лекарской сумкой, Нура с мокрыми рукавами и Рафик, который впервые стоял перед взрослыми не как мальчик с пустым кувшином, а как свидетель.
Иньиго держался у стены. Без железа на руке он выглядел ещё опаснее: двор видел в этом не милость, а недосмотр.
Фатима аль-Харраса пришла с двумя служанками и закрытым лицом. Она смотрела на Зулайху не как родственница, а как мать, у которой дома дети и мало воды.
Юсуф начал первым.
«Малая печать была дана дочери Халида до заката. За это время умер мастер, исчезла плитка, вода ушла из альхиба, и пленник врага оказался без стражи. Я прошу эмира закончить проверку».
Толпа вокруг альхиба зашумела.
Зулайха вышла к каменному краю.
«Я тоже прошу закончить проверку».
Юсуф чуть повернул голову.
Она показала не на дверь, не на Иньиго и не на свои руки.
На стену.
«Вода ушла на две ладони, но камень здесь не высох. Значит, её не вынесли кувшинами и не выпили. Её отвели по малому ходу».
Один из старших мастеров сказал: «Малый ход можно открыть только ключом».
«Или заслонкой, которую все принимают за трещину».
Юсуф посмотрел на неё спокойно. Слишком спокойно.
«Дочь Халида любит говорить о садах. Но садовые заслонки закрыты».
«Тогда вода в них не должна пахнуть известью рва».
Она кивнула Элиазу. Лекарь вынул из сумки две малые чаши. В одной была вода из нижнего альхиба. В другой вода, которую Нура ночью взяла из служебного канала хаммама. Чаши прошли по рукам мастеров. Одни пробовали губами, другие только нюхали.
Фатима не стала притворяться благородной. Она взяла чашу и пригубила воду.
Лицо её изменилось.
«Горчит».
«Известь, – сказал Элиаз. – Не со стены альхиба, а из свежевырытого рва. Я лечил людей, которые копали такие канавы. На вкус она не такая, как старая побелка».
Юсуф мягко спросил: «Лекарь теперь стал водочеем?»
«Нет, – ответила Зулайха. – Поэтому я позвала свидетеля, которого ты не считаешь мастером».
Рафик вышел вперёд. Лицо у него было серое, но кувшин он не обнимал. Руки впервые были свободны.
«Мой отец Самир умер в канаве у малого сада, – сказал мальчик. – Сказали, он украл воду и упал, когда бежал».
Кто-то в толпе шепнул: «Вор».
Рафик дёрнулся, но не замолчал.
«Он не был мокрым».
В толпе смолкли последние голоса.
Элиаз подтвердил:
«Я видел тело Самира. На одежде была сухая известь и садовая глина, но не было воды из канавы. Тогда мне велели записать падение. Я записал, потому что у меня были больные без лекарств и дети у двери».
Юсуф сказал: «Теперь все умершие говорят против меня?»
«Нет, – ответила Зулайха. – Говорит вода, которую ты заставил течь мимо них».
Она опустилась на колени и провела пальцами по нижнему камню. Там, где все видели тёмную трещину, ноготь нашёл узкую медную кромку. Нура подала ей женскую шпильку. Мастера зашумели, когда Зулайха поддела кромку и вынула тонкую заслонку, почти чёрную от времени.
Из стены не хлынул поток. Только тонкая струйка просочилась наружу и сразу пропала в щели.
Рафик сказал:
«Она идёт к саду».
Старший мастер наклонился ниже.
«Это старый отвод. Его не должно быть в расчётах».
«Но вода всё равно по нему уходит», – сказала Зулайха.
Боабдиль встал.
Он посмотрел не на Юсуфа и не на Зулайху. Эмир не отрывал взгляда от тонкой струйки, уходившей в щель.
«Чего ты просишь?»
Зулайха понимала, о чём просит. Малая печать давала право искать обман. Полная позволяла распределять воду. В осаждённом городе это означало решать, кто получит воду, а кто останется без неё.
«Полную печать до рассвета переговоров о сдаче, – сказала она. – И право открыть садовый отвод при свидетелях».
Юсуф впервые улыбнулся.
Боабдиль медленно снял с пояса тяжёлую медную пластину. На ней была та же чаша, но линии расходились шире, как четыре дороги от одного источника.
«До рассвета переговоров, – сказал он. – Ты будешь отвечать за каждую очередь и каждую выданную чашу».
Зулайха почувствовала вес медной пластины в ладони.
Юсуф произнёс тихо, чтобы услышали только ближайшие:
«Теперь любой умерший от жажды будет знать твоё имя».
Иньиго подошёл к Зулайхе, когда двор начал расходиться.
«Мне нужно послать знак в северный ров».
Она подняла глаза.
«Нет».
«Если Гонсало тронет внешний упор, твоя полная печать уже никого не спасёт».
«Любой знак в его лагерь пройдёт через руки Юсуфа или Марвана».
«Тогда надо послать так, чтобы он прочёл только первую строку».
После разговора с Халидом Зулайха знала: иногда врага приходится предупреждать. Но от этого предложение Иньиго не становилось менее опасным.
Открыть в читалке